Игрушки. Он говорит мне про игрушки! Моя дочь лежит в кювезе, обклеенная датчиками, а он рассуждает про игрушки, которые нужно будет заменить для его нагулянного ребенка. Так спокойно, так деловито, словно это не моя жизнь только что обрушилась, а всего лишь сменился план на выходные.

– Ты сейчас серьезно? – спрашиваю я хрипло, – Ты мне про игрушки говоришь?

Рома делает шаг ко мне и я вижу, как дергается желвак на его скуле. Знаю этот жест. Видела сотни раз, когда он разговаривал с подчиненными, которые делали что-то не так. Терпение заканчивается, командирский тон включается.

– Маша, хватит истерить. Я тебе дело говорю. Ребенок замерзает и голодный. Ты что, хочешь, чтобы он здесь на твоих руках сдох? Как думаешь, тебе потом совесть даст спокойно спать по ночам?

Вот так. Без перехода, без каких-либо даже попыток извинений.

Секунду назад он предал меня, а теперь я же еще и должна чувствовать себя виноватой за то, что не бросилась с радостью кормить грудью плод его измены.

– Совесть?! – я задыхаюсь от злости и возмущения, – Ты приволок мне ребенка от своей потаскухи и еще говоришь мне что-то про совесть?!

Лицо Ромы каменеет. Он выпрямляется, расправляет плечи, смотрит холодно. За секунду превращается из мужа, который клялся мне в любви и обещал, что я буду самой счастливой, в капитана Юсупова. В человека, который привык, что его приказы беспрекословно выполняют.

– Следи за языком, – цедит он, глядя на меня тяжелым взглядом, – Это мой ребенок. Мой сын. Не смей так о нем говорить.

Я задыхаюсь от переполняющих меня эмоций.

– Твой сын?? Твой?? А о дочке нашей можно говорить, что она возможно не выживет?!

– Я всего лишь повторяю прогноз врача, – отвечает он холодно.

– Ну конечно! А предложить заменить одного ребенка другим как у тебя язык повернулся?? Ты ведь говоришь о нашей дочке! О нашей… – я всхлипываю, – Ты же сам ее ждал, сам говорил, как сильно хотел!

– Хотел. Но любой мужик мечтает о сыне, наследнике. Я просто смотрю правде в глаза, Маша. Я понимаю, ты мать, у тебя гормоны сейчас зашкаливают, но ты сама подумай, как нам повезло. Никто из знакомых и не узнает, скажем всем, что врач на УЗИ просто ошибся и на самом деле у тебя родился мальчик, а не девочка.

Глава 3

Я отшатываюсь, как от удара. Значит, Юсупов уже для себя все решил? И теперь он, получается, просто ждет, когда наша дочка…

– Не смей даже говорить об этом! – шиплю, – Она родилась так рано из-за тебя! Потому что ты все время пропадаешь то на дежурствах, то на учениях или боевых заданиях! А я тут ночи не спала, переживала, почему ты трубку не берешь, жив ли ты, все ли с тобой хорошо. И вот во что это вылилось!

– Маша…

Но я не даю сказать. Страшная догадка всплывает в мыслях и я дрожащим голосом спрашиваю:

– Где ты был в день, когда у меня приступ случился и меня на вертолете экстренно в краевую больницу отправили? Ты сказал, что у тебя дежурство, трубку не брал, хотя я тебе сотню раз звонила! Ты… ты с ней был, да?

Роман молчит. Лишь сверлит меня взглядом, а по скулам желваки ходят.

– Отвечай мне!

– Не ори на меня, Маша.

– Я ору?! Да я еще даже не начала орать! Моя дочь на грани жизни и смерти, потому что ты не мог держать штаны застегнутыми! А ты еще смеешь приносить мне результат своих похождений и просишь его покормить?! Принять вместо дочери?!

Ребенок на руках кричит так, что закладывает уши. Надрывается, захлебывается и меня трясет. Умом я понимаю, что надо успокоиться, надо сесть, чтобы не разошелся шов, но внутри бурлит такая ярость, что боли не чувствую.

Физической не чувствую, морально же меня будто выворачивают наизнанку.

Юсупов делает еще один шаг и хватает меня за плечо. Пальцы сжимаются жестко, по-мужски, и я вздрагиваю всем телом, потому что он никогда, ни разу за все годы не хватал меня так. Не держал, как держат непослушного солдата.

– Сядь, – говорит муж сквозь зубы, – Сядь и успокойся. Ты ребенка уронишь.

– Не трогай меня. Убери руку.

– Сядь, я сказал.

Он заставляет пройти за ним в гостиную и надавливает на плечо, чтобы я села. Хоть и подчиняюсь, но прожигаю мужа снизу вверх взглядом.

Рома нависает надо мной, широкоплечий, мощный, в своей чертовой форме, и смотрит в глаза. И в них ни капли раскаяния или стыда. Разве что раздражение и злость, что все идет не по его плану.

– Значит так, – произносит он, и голос у него ровный, командный, как будто он отдает приказ, – Ты покормишь ребенка. Он младенец совсем и не может без еды. А уже потом мы поговорим про все остальное. Про нас, про Катю, про будущее. Потом. Сейчас ты покормишь его и это не обсуждается.

Не обсуждается. Вот так просто он берет и командует, решая за меня, что я буду делать. Предал меня, предал нашу дочь, еще и ведет себя так, будто это я тут источник проблем, раз не могу покормить бедного младенца от его любовницы. Подумаешь, что такого!