Я ужинаю в Гриль-Баре «Игги» за стойкой, выходящей к воде. Берег — центральный элемент любого впечатления на Острове Коконат-Бич, и я понимаю почему. Хрустально-голубая вода и безоблачное небо делают невозможным оторвать взгляд.

Рыбные тако приносят на подносе, застеленном бумагой, с обугленными дольками лайма и стаканчиком салата с капустой на гарнир. На теплой лепешке лежит обугленный по краям махи-махи с соусом чипотле.

Мой первый кусок оказывается грязным — соус капает повсюду, но мне все равно. Сок стекает по подбородку, следом за ним хрустит капуста. Я платил триста долларов за тарелку в Манхэттене, и та была вдвое хуже. Холодный цитрусовый эль, сваренный на материке, идеально оттеняет остроту.

Бармен медленными кругами протирает стойку и не пытается завязать разговор, за что я ему благодарен. Сделав еще один кусок, я откидываюсь на табурете и смотрю на часы. Только что пробило восемь. Венди говорила, что сегодня в десять будет красить, и также упомянула, что я не приглашен.

Я выжимаю лайм над вторым тако, и сок смешивается с насыщенными вкусами. Здесь легко потеряться в Коконат-Бич и представить, что за пределами этого места ничего не существует.

Она поцеловала меня.

Венди сократила дистанцию и ушла, оставив меня опустошенным. Это был не обычный поцелуй.

Оба тако исчезают за несколько минут, я заказываю второе пиво. Бармен достает его из холодильника и снимает крышку, не спрашивая, нужен ли мне бокал. Холод разливается по горлу с первым глотком. Я отдираю этикетку на бутылке, и конденсат делает так, что она отходит влажными полосами.

Сегодня вечером мне следовало бы остаться в номере. Дочитать книгу, начатую утром, и оставить поцелуй как разовое событие, о котором мы оба притворимся, что его не было. Это разумный ход, и я построил карьеру на таких.

Медь на воде темнеет до янтаря по мере того, как солнце опускается ниже. Я оставляю на стойке несколько сотен долларов — более чем достаточно, чтобы покрыть счет, — и возвращаюсь к гостинице по пляжу. Песок попадает в обувь, но я не останавливаюсь, чтобы вытряхнуть его.

К 9:45 я принял душ и переоделся, стою в «Капитанском» у двери с рукой на ручке. Я спускаюсь по лестнице. Два поддона с белой краской ждут, а у стены прислонен дополнительный валик. Венди стоит на стремянке, нанося первый слой по верхнему краю стены, в старой футболке и выпачканных краской джинсовых шортах. Ее темные волнистые волосы скручены наверх, на предплечье белая полоса.

— Думал, я не приглашен, — говорю я, облизывая губы и пытаясь сдержать ухмылку, но у меня не получается.

— Было подозрение, что ты не из тех, кто слушает. — Она усмехается, но не поворачивается ко мне. Если бы я не знал лучше, я бы сказал, что ей нравится, когда я наблюдаю за ней.

— Ты права. — Я беру валик.

Она смотрит на меня, скользя взглядом по моему телу.

— Ты собираешься красить в этом?

— Ага. — Я прочищаю горло. — Можешь перестать раздевать меня глазами. Рот Венди приоткрывается, а потом закрывается. Пульс бьется у нее на шее.

— Я не раздеваю.

— Просто проверяю, — говорю я, снимая рубашку.

Она держит глаза прикованными к моим, не позволяя взгляду блуждать. Прямо сейчас эта женщина полностью контролирует ситуацию.

— Кубики пресса меня не впечатляют, Бэнкс. Ты понимаешь, где мы? Здесь это практически обязательное требование.

— Рад знать, что я вписываюсь. — Я бросаю рубашку на лестницу и начинаю с противоположного конца коридора, создавая между нами расстояние.

Звук мокрого валика по гипсокартону заполняет пространство. Быть рядом с ней не должно быть так легко.

— Нам нужно поговорить об этом, — наконец говорит она, не отрывая взгляда от угла, который красит, где сходятся две высокие стены.

— О чем?

— О прошлой ночи. Этого больше не повторится. — Она макает валик и сохраняет ровные мазки и ровный тон.

— Понял.

— Отлично. Рада, что мы это прояснили.

— Можешь объяснить почему?

— Ты гость, Картер.

— Это единственная причина? Потому что если так, я могу уехать. Она качает головой.

— Это абсурд. Моя бабуля перевернется в гробу. Даже если ты сбежишь в «Гранд Палм», это все равно нет. У нас с тобой ничего не будет.

Я прищуриваюсь на нее, затем улыбаюсь.

— Хорошо.

— Я серьезно, — говорит она сквозь стиснутые зубы.

— Я только сказал «хорошо».

— Да, но ты улыбнулся так, будто не веришь мне.

— Возможно, ты сама себе не веришь и проецируешь свои комплексы на меня. Она фыркает.

— Ты психотерапевт?

— Нет. Но иногда я чувствую себя им, — говорю я. — Я отличный слушатель. И я очень хорошо читаю людей.

Я сосредотачиваюсь на том, чтобы слои были ровными и гладкими. Венди передвигает стремянку и заб ...