— Не говори глупостей. На улице слишком жарко для церемонии. — Триста отмахнулась от её возражения, словно от назойливой мухи. — Всем будет невыносимо.

Невыносимо будет именно Новалис.

Триста порхала по комнате, без умолку рассказывая об украшениях, которые Новалис терпеть не могла: вычурных стеклянных звёздах, подражавших настоящим, которые могла создавать Сарелль, и букетах душистых георгинов, хотя от них Новалис постоянно чихала. Затем последовал список гостей: самые влиятельные фейри Эйрамира, представители Домов, родственники и друзья, многих из которых Новалис никогда прежде не встречала.

Новалис переплела пальцы, чувствуя, как неприятное ощущение заставляет кожу зудеть и покрываться мурашками.

Из гардеробной донёсся голос матери.

— И наконец, — торжественно произнесла она, выкатывая манекен, накрытый чехлом. — Платье.

Триста сняла чехол, и Новалис в ужасе застыла.

Платье было отвратительным.

Оно ничуть не походило на то, каким она его представляла и о каком мечтала. Совсем не то, какое она выбрала. Её платье должно было быть насыщенно-фиолетовым, из роскошного шёлка и шифона. Элегантным и в то же время простым. Она хотела тонкие бретели, умеренно глубокий вырез и россыпь радужных лунных камней, расходящуюся от бёдер до самого изящного подола.

Но это… это было чудовище.

Новалис покачала головой.

— Это не то, чего я хотела.

Триста улыбнулась, любуясь платьем так, словно оно было воплощением всех её надежд.

— После последней примерки я внесла несколько изменений.

— Несколько?

Это был совершенно другой наряд.

— Будь хорошей девочкой и иди примерь его.

Триста указала на дверь своей купальни.

Без всякого предупреждения Новалис захлестнули воспоминания о прошлой ночи. Она лежала на диване Ашера, пока его губы были прижаты к её лону, и ей оставалось лишь позволить ему унести её к самому краю забвения. Как Ашер снова и снова входил в неё, пока она двигалась на нём, балансируя на грани ослепительного наслаждения.

В её памяти прозвучали его слова.

«Потому что ты хорошая девочка, не так ли, моя леди? Хорошая девочка, которая всегда делает именно то, что ей говорят».

Тепло разлилось по её груди, и она обмахнулась ладонью, внезапно почувствовав, что ей стало слишком жарко.

— Нова? — голос матери вырвал её из чувственных мыслей.

Она с трудом отвела взгляд от платья и встретилась с вопросительным взором Тристы.

— М?

— Иди примерь его.

Новалис опустила голову.

— Да, мама.

Она медленно вошла в купальню, ненавидя каждое мгновение, пока раздевалась. Платье, которое выбрала для неё мать, было ужасным. Мрачное, серое и до боли безобразное, оно окутывало её, словно тяжёлое облако разочарования. Рукава были длинными и полупрозрачными, а спереди тянулась тысяча ониксовых пуговиц, последняя из которых застёгивалась у самого основания горла. Высокий воротник обхватывал шею, словно распустивший хвост павлин, так что ей было почти невозможно повернуть голову, а плотные слои пышного тюля душили её.

Совсем как всё остальное в её жизни.

Ей снова не хватало воздуха.

Подхватив обеими руками раздражающие складки ткани, Новалис решительно вышла из купальни.

Выражение лица Тристы сменилось с терпеливого на восторженное. Она прижала ладонь к сердцу и с восхищённым вздохом произнесла:

— Ты выглядишь как мечта.

Новалис увидела своё отражение в высоком, от пола до потолка, зеркале в резной раме.

— Я выгляжу так, будто ещё неделю должна носить траур.

— Глупости. — Триста засуетилась вокруг неё, расправляя нелепо длинный шлейф и словно не замечая этих слов. — Сегодня позже я встречаюсь с леди Эверленд из Дома Теренсел, чтобы обсудить последние детали цветочного оформления. Георгины — просто чудесный выбор. На моей свадьбе были точно такие же. Но если она сможет достать их тёмно-бордовыми, а может быть, даже чёрными, тогда белые лилии станут идеальным дополнением.

Горькое раздражение подступило к горлу Новалис.

— Ты готовишь мою свадьбу или мои похороны?

Ноздри Тристы дрогнули, а на лице мелькнуло откровенное презрение.

— Что это на тебя нашло?

— Прости, мама. Я просто…

«Скажи хоть что-нибудь», — умолял тихий голос внутри неё.

Она должна была заговорить. Должна была воспользоваться своим голосом, заставить себя услышать. Она имела право принимать собственные решения, выбирать сама. Это была её свадьба. Она имела право на своё мнение, на несогласие, на спор, даже на упрямство. Иначе она потеряет себя, превратившись лишь в идеальную любимицу Эйрамира. Всегда покладистую. Всегда послушную. Всегда лишённую собственной воли.

Но смелость покинула её.

— Я просто волнуюсь, — ложь сорвалась с губ, оставив во рту горький привкус.

Лицо Тристы смягчилось.