— Нам надо поговорить, — говорит она и проходит мимо, прежде чем я успеваю ее остановить.

Запах дождя и сена тянется за ней внутрь, смешиваясь со спертым воздухом домика. Она останавливается всего в нескольких шагах от двери и замечает полусобранный чемодан на диване. Я вижу, как на ее лице недоверие сменяется чем-то похожим на разочарование.

— Куда-то собрался? — наконец спрашивает она.

— Да. Уезжаю раньше. Догоню серию PBR Challenger в Вегасе, — говорю я. Голос звучит ровно, механически. — Не волнуйся. Все деньги по контракту ты получишь. — Я даже не поднимаю глаз, когда произношу это.

Она так резко оборачивается ко мне, что я почти чувствую исходящий от нее жар.

— Ты думаешь, мне не плевать на деньги?

Я провожу ладонью по лицу и коротко смеюсь без капли веселья.

— А разве не поэтому ты здесь? Уговорить меня остаться? Что, хочешь, чтобы я снова залез на спину коня и сделал вид, будто мне это, блядь, нравится?

Она скрещивает руки на груди, приподнимая одну бровь.

— Мне глубоко плевать, будешь ты ездить на коне или нет.

— Отлично, — огрызаюсь я. — Потому что я скорее сверну себе шею на спине быка, чем сяду на коня.

Мэтти склоняет голову набок.

— Тогда для тебя хорошие новости, — ровно говорит она. — Шею можно свернуть и там, и там.

Я несколько секунд просто смотрю на нее. Потом выдыхаю и отвожу взгляд, а уголок рта дергается помимо моей воли. У нее такой же острый язык, как у сестры, но ее слова бьют не так глубоко.

— Ты пришла не затем, чтобы сказать, как мне, по-твоему, поступить?

— Ты взрослый мужик и способен сам принимать решения.

Я мрачно усмехаюсь.

— Скажи это моей команде.

— По-моему, тебе, может, пора найти новую команду.

— Все не так просто, — резко бросаю я.

— Как раз просто. Ты начинал без нее. Уверена, ты выступал на куче родео и без команды.

— Когда я был нищим бродягой, — говорю я.

Она кивает.

— Будь я азартной женщиной, поставила бы на то, что нищим бродягой ты был счастливее, чем сейчас.

Она права.

— Поверь человеку, который кое-что знает о том, как начинать заново, — продолжает она. — Это бывает тяжело. Это здорово бьет по самолюбию. Но если что-то для тебя важно, в конце оно того стоит. Люди, которые правда имеют значение, останутся рядом. А те, кто нет? Те, кто легко уходит? Да пошли они. Без них тебе только лучше.

Я обдумываю ее слова.

— Спасибо за совет. Но если ты пришла не уговаривать меня остаться, тогда зачем?

— Потому что, — говорит она, подходя ближе, — моя сестра влюблена в твою тупую задницу, и, похоже, мой отец хочет начать бизнес с твоей тупой задницей.

Влюблена?

От этого слова у меня перехватывает дыхание. Я моргаю и пока отодвигаю это в сторону.

— Альберт уже поговорил с тобой.

— Поговорил. — Она обходит диван, ведя пальцами по спинке, и останавливается возле моего наполовину застегнутого чемодана. — И мне стало интересно. Но должна сказать… — она снова смотрит на чемодан, — когда я нахожу тебя здесь, собирающимся сбежать, это не особенно внушает доверие.

Я вздыхаю и провожу обеими руками по волосам. Мои ботинки скребут по старому деревянному полу, когда я подхожу к дивану и тяжело опускаюсь на него. Пружины подо мной стонут.

Она долго не двигается, только изучает меня этим спокойным взглядом Штормов. Таким, что, наверное, мог бы сломить диких лошадей, если бы она захотела. Потом садится рядом.

Я чувствую тяжесть ее взгляда, даже не поднимая головы.

— Я не знаю, что делать, — наконец признаюсь я. Мой голос звучит тише, чем я ожидал. — Такое чувство, будто она пытается меня прогнать. Эта женщина нажимает на все мои больные места.

— Ну да, — говорит Мэтти, откидываясь назад и закидывая ногу на ногу. — Скорее всего, это никогда не изменится.

Я коротко смеюсь.

— Но знаешь, что помогло бы? — добавляет она.

— Что?

— Если бы ты усадил ее и рассказал о своих планах. — Она говорит так, будто это самая простая вещь на свете. — Ее так ведет из-за неизвестности. Она знает, что к тренировкам у тебя душа не лежит. Знает, что ты вернешься к быкам. Ей просто нужно услышать это от тебя.

Я смотрю на свои руки. Костяшки грубые, покрытые коркой от недель работы, ладони в мозолях. Меня сбрасывали, топтали, били, но никто не оставлял на мне таких синяков, как эта женщина.

— Я не привык к такому дерьму, — тихо говорю я. — Не привык объясняться. И не привык, что мне не все равно, что кто-то думает о моих решениях.

Мэтти смеется.

— Добро пожаловать во взрослую жизнь. Здесь мы ведем взрослые разговоры и строим настоящие отношения.

Она оглядывает домик и усмехается.

— Тут здорово. Правда, похмелье тяжелее, а ответственности пугающе больше, зато одиночества куда меньше.

Я невольно усмехаюсь и тру затылок.

— Ты так заманчиво это описываешь.

Она улыбается.

— О, это ужасно. Но оно того стоит.