— Я только что закончила последнее занятие с Перл, — говорю я, устраиваясь в одном из кресел-качалок у перил крыльца. — Она покорила свою вершину верховой езды, так что теперь переходит к менее опасным увлечениям.

Бабушка вскидывает брови.

— Молодец. Ты должна этим гордиться, милая.

Успех Перл означает конец еще одного проекта. Еще одно прощание.

— Да, — тихо говорю я. — С ней было здорово. Надеюсь, в ее возрасте я буду такой же бодрой.

Дедушка оглядывается на поля, и ветер треплет поля его шляпы.

— Ты хорошо о ней позаботилась, — говорит он. — Вот что важно. Ты помогла ей поверить, что она справится со страхом. Не каждый тренер может такое сказать о своих учениках.

Я смотрю на просторные пастбища за оградой. Трава мягко колышется, и среди нее лениво пасутся лошади в угасающем свете.

— Здесь так красиво, — говорю я. — Даже не верится, сколько всего скоро изменится.

Улыбка бабушки становится глубже.

— Да. Мы просто стоим здесь и наслаждаемся плодами своего труда, — говорит она, снова поворачиваясь к виду.

Я приподнимаю бровь.

— Плодами труда, значит?

Она тихо смеется и кладет руки поверх дедушкиных.

— Когда мы приняли это ранчо от твоих прадедушки с прабабушкой, здесь были только дом, сарай и молитва. Я была совсем девчонкой, а Эрл только вернулся с войны. У нас почти ничего не было. Пара лошадей и чертова уйма упрямства.

Дедушка тихо смеется.

— Мы были слишком молоды и слишком горды, чтобы понимать, во что ввязываемся. Но мечты у нас были, правда, милая?

Она кивает, и глаза у нее блестят.

— Еще какие.

Я перевожу взгляд с одного на другого и снова чувствую, как что-то тянет в груди.

— Что ж, вы отлично справились.

Дедушка низко гудит в знак согласия.

— Мы сделали свое. Потом пришли твои родители и сделали свое.

Взгляд бабушки теплеет, когда она смотрит на меня.

— А теперь вы, девочки. Берете все это и оставляете свой след. Мечта меняется, растет. Так и должно быть.

От ее слов у меня перехватывает горло.

— У тебя это звучит так просто.

Она мягко качает головой.

— Это было не просто. Господь свидетель, совсем не просто.

Дедушка крепче прижимает ее к себе и кладет подбородок ей на макушку.

— Но мы не сдались. В этом вся суть ранчо. Оно держится на людях, которые отказываются сдаваться.

Я смотрю на горизонт, где поля сливаются с темной линией гор Титон.

— Ранчо Уайлдхейвен Шторм, — шепчу я. — Наследие площадью сорок пять квадратных километров.

Бабушка поднимает на меня глаза, полные ярости и гордости.

— Дело не только в земле. Дело в людях. Это место всегда держалось на упорстве и благодати. На семье, которая верила, даже когда все вокруг говорило: не надо.

Дедушка кивает.

— В жизни можно многое потерять. Но если держаться за веру и друг за друга, путь всегда найдется.

Его голос едва заметно срывается, и я понимаю: он думает о маме.

Какое-то время никто из нас ничего не говорит. Вечер опускается вокруг тяжелый и сладкий.

Потом бабушка продолжает:

— Это ранчо повидало все. Засухи, наводнения, соседние ранчо, которые пытались нас выкупить, даже конокрадов. Мы многое потеряли. Лошадей, любимых людей. — Она замолкает, и глаза у нее блестят. — Но надежду мы не потеряли. Потому что человека формируют не хорошие времена. Его формируют тяжелые. Именно там закаляется характер. Прямо в огне.

Я опускаю взгляд на их сцепленные руки, на вены, что расходятся по коже тонкими реками.

— Иногда мне хочется, чтобы этот огонь просто… поутих хоть ненадолго, — шепчу я.

Она улыбается.

— И мне, милая. И мне.

И тут до меня доходит, что она на самом деле говорит. Это ранчо — не просто заборы, амбары и лошади. Это кровь, пот и слезы каждого, кто был здесь до нас. Это наша история, написанная в земле.

Я снова смотрю на них. Дедушка по-прежнему обнимает бабушку, и они оба глядят вперед, будто уже видят новое поколение, бегущее по этим полям.

Долгое мгновение я молчу. Просто позволяю себе смотреть на них — на двух людей, которые вместе построили прекрасную жизнь. На то, как дедушка все еще медленно водит кругами по ее рукам. Как она откидывается на него, словно именно там ей и место.

Я хочу этого. Хочу построить жизнь со своим ковбоем. Такую, которую мы с гордостью передадим следующему поколению.

Хруст гравия на дороге привлекает наше внимание, и меня пронзает восторг.

— Они вернулись! — взвизгиваю я.

Лицо бабушки светлеет, и она в одно мгновение переходит от мечтательной ностальгии к делу.

— Ну что ж, пойдем, Эрл. Помоги мне накрыть стол к ужину, чтобы они нам все рассказали.

Я едва успеваю поставить обе ноги на землю, как слышу хлопок сетчатой двери. А потом на меня несется вихрь темных волос и солнечного света.

Чарли мчится во весь дух. И в следующий миг взлетает в воздух, бросаясь мне на руки.