— Нормально, сэр, — буркаю я, отрезая кусок стейка.

Его взгляд переходит с меня на дочь.

Чарли наконец соизволяет посмотреть в мою сторону, и в ее глазах вспыхивает чертов огонек, когда она отвечает:

— Да с конями он вроде ладит, сойдет. И даже умеет слушать команды, когда снизойдет до этого.

Губы Альберта трогает понимающая улыбка. Похоже, он знает свою девчонку так, как мне никогда не понять.

— Вот и славно. У меня такое чувство, что со временем вы станете отличной командой. Если ты ей доверишься, моя Чарли сделает так, что ты будешь рвать всех в мире объездки лошадей, — говорит он.

Ну да, конечно.

Чарли расплывается в улыбке, глядя на отца, а тот снисходительно подмигивает ей в ответ. После этого она снова переключает внимание на меня.

— Ты сделал все, о чем я просила?

— Да, — коротко бросаю я. — Стойла твоих лошадей блестят, все накормлены и напоены.

— Хорошо, — произносит она с удивлением и даже как будто с легкой благодарностью в голосе, а затем снова поворачивается к сестре.

У меня внутри что-то неприятно екает. Может, это раздражение. А может, что-то другое. Пока не разобрался.

Оставшаяся часть ужина проносится как в тумане, я почти не вникаю в разговоры. До меня долетают лишь обрывки фраз: парень Мэтти расчищает только что купленный участок земли, на ранчо вот-вот начнется строительство новых стойл для передержки, а еще они все очень ждут жеребенка от кобылы, которая скоро должна разродиться. И каждый раз, когда Чарли смеется, этот чертов нерв в моей груди натягивается все сильнее.

Когда я наконец отодвигаю стул и встаю из-за стола, она снова поднимает на меня взгляд:

— Завтра день начинается в шесть утра.

— В шесть?

— Угу. Так что если хочешь позавтракать, тебе нужно быть на кухне ровно к этому времени.

Да твою же мать.

— Ты вообще когда-нибудь спишь? — спрашиваю я.

Она невинно хлопает ресницами.

— Вообще-то мы здесь начинаем работать в четыре утра, так что я еще даю тебе выспаться. Не благодари, ковбой.

Я качаю головой, из последних сил подавляя ухмылку, и направляюсь к черному ходу.

Стоит мне выйти на улицу, как в лицо бьет прохладный ночной воздух. На ранчо царит тишина, нарушаемая лишь тихим ржанием лошадей да стрекотом сверчков и кваканьем древесных лягушек. Звезды здесь огромные — яркие, чистые и бесконечные.

Я опираюсь на перила веранды, вглядываясь в темные поля, и впервые с момента приезда ловлю себя на мысли, что, возможно, в ее методах есть какой-то смысл. Своя система в этом безумии Чарли Шторм.

Работа на земле. Баланс. Концентрация.

Все то, чего у меня когда-то было в избытке. То, что давалось мне само собой. Но правда в том, что я оброс привычками, от которых давно пора избавиться. И то, как я сегодня на автомате обмотал запястье веревкой, стало тому лучшим доказательством.

Быть ковбоем — это не только рев толпы и блеск чемпионской пряжки на ремне.

Я растерял эту суть где-то по дороге. Где-то между спонсорами, фанатами, камерами и кричащими заголовками прессы.

И вот теперь я здесь, отброшен к самому началу, и острая на язык девчонка-ковбой заявляет мне, что я должен заново учиться водить лошадь под уздцы, прежде чем смогу снова оседлать ее.

И черт бы меня побрал, если где-то глубоко внутри я не ненавижу ее за то, насколько чертовски правой она может оказаться.



Я проснулась еще до будильника. Не спится. В голове крутится слишком много мыслей. Сегодня планирую позаниматься с Брайсом пораньше, потому что к одиннадцати приедет Перл, а после школы придет новый всадник.

Прошлая неделя тянулась бесконечно. Настоящий кошмар. Этот упрямец спорил со мной по каждому поводу. В нем столько злости и страха, что он сам себе вставляет палки в колеса.

Вчера я едва не опустила руки и не выставила его вон, но тут он сделал то, чего я совсем не ждала. Признался, что ему страшно.

Страшно снова сесть на быка и страшно этого не сделать.

Признание вырвалось у него в минуту полного изнеможения и отчаяния. Возможно, он и не понял, что это прорыв, но я объездила достаточно строптивых животных, чтобы это распознать.

И вот я здесь, встречаю очередное утро с несговорчивым ковбоем.

К моему удивлению, когда я прихожу в манеж, он уже там. Стоит, прислонившись к перекладине, в руке чашка кофе, волосы прибраны под шляпу. Рядом крутится вороной четвертьмильный конь.

Брайс глубоко задумался, наблюдая, как животное лениво ходит по кругу.

— Ты рано, — говорю я, открывая засов.

— Не хотелось огрести от хозяйки, — бормочет он, пока я захожу в загон.

— Вот и отлично. Тогда начнем. Сегодня поработаем над давлением и уступкой.

Он тихонько стонет, но все равно берет чембур, который уже пристегнул к недоуздку Шторма.

Я наклоняю голову и внимательно смотрю на него.

— Что-то не так?