Кейб тоже расплывается в улыбке, совершенно не замечая витающего в воздухе раздражения.

— Это будет просто улетно. Чарли, ты будешь тренировать самого Брайса Рэйнтри. Это же безумие какое-то.

— Безумие — это еще мягко сказано, — бормочу я.

Бабушка встает со своего места и мягко хлопает в ладоши.

— Так, ладно, хватит болтать. Давайте доедайте. Работу никто не отменял.

Мы дружно доедаем все, пока блюдо и миска не пустеют. Брайс вскакивает первым, чтобы помочь бабушке убрать со стола, и она, конечно же, сияет так, словно он теперь ее любимчик.

— Спасибо, милый, — говорит она.

— Не за что, мэм, — тактично отвечает он, унося блюдо в дом.

Когда он проходит у меня за спиной, я улавливаю едва заметный шлейф запаха кожи, пота и его терпкого одеколона — из тех ароматов, что заставляют думать о долгих днях в седле и жарких ночах дома. До безумия раздражает, как легко и непринужденно от него веет мужественностью.

Мэтти наклоняется ко мне и шепчет:

— Веди себя прилично.

Я награждаю ее свирепым взглядом.

— В твоем понимании прилично — это как?

Она ухмыляется.

— Хотя бы не устраивать драку в первый же день.

Я вздыхаю, подпирая подбородок рукой.

— Посмотрим.

Папа забирает Брайса с собой еще до того, как мы с девчонками успеваем убрать со стола. Он помогает ему тащить ведра с кормом в конюшню, а я наблюдаю за ними из окна.

Широкая спина, непринужденная походка.

Бабушка подходит ко мне к раковине и принимается споласкивать посуду.

— А парень-то гордый, — замечает она.

— Ага.

Она косится на меня.

— А ты у нас упрямая.

Я тихонько смеюсь.

— Виновна по всем статьям.

— Значит, возможно, ты поймешь его лучше, чем тебе кажется.

Я разглядываю его фигуру вдалеке. Солнечные лучи играют на пряжке его ремня, а из открытого окна доносится его едва слышный, непринужденный смех.

Возможно.

Вот только понять его не значит полюбить.

И если Брайс Рэйнтри думает, что сможет просто так заявиться на мою арену и выехать на одном своем обаянии, то его ждет большой сюрприз.

Потому что у меня за плечами, может, и нет тех знаменитых восьми секунд, но я отлично знаю, как обращаться со строптивыми. Как усмирять диких.

И я не позволю этому самоуверенному ковбою выбить меня из седла.



Воздух в загоне так и смердит лошадиным дерьмом, да еще и жарища стоит невыносимая. Вороной четвертьмильный мерин на конце корды отмахивается хвостом от мух и вскидывает голову, раздувая ноздри — похоже, его все это бесит не меньше моего.

Я вожу его кругами последние двадцать минут: вперед, стоять, осади, прими задом, прими передом. А Чарли так и сыплет указаниями, словно она воспиталка в каком-то конском детском саду.

— Держи его во внимании, чтобы он не сводил с тебя глаз, — кричит она со своего места у изгороди.

Она опирается руками на верхнюю перекладину, зацепившись каблуком сапога за нижнюю, а шляпа прикрывает глаза от солнца.

Выглядит она как ожившая влажная фантазия любого ковбоя. Я же чувствую себя потным идиотом, который водит на поводке полутонную скотину, словно комнатную собачонку.

— Держу я его, — хмуро бросаю я и дергаю за корду, когда конь начинает косить в сторону.

Он мотает головой и раздраженно фыркает. Готов поклясться, эта тварь надо мной издевается.

— Тогда заставляй его двигаться телом, — командует она. — Не руками.

Я закатываю глаза.

— Ну да, он же у нас мысли читает.

Чарли лишь ухмыляется и кивает на коня:

— Мысли он, может, и не читает, зато твое тело видит насквозь. Лошади чуют давление, энергию и намерение. Попробуй сам пойти на его пространство, вместо того чтобы дергать.

Я вздыхаю и решаю сделать по-ее: делаю шаг к левому плечу мерина. Жеребец переносит вес, а затем послушно осаживает назад.

Я перевожу на нее взгляд.

— Теперь ты довольна?

— Неплохо, — отзывается она, по-прежнему наблюдая за мной как ястреб. — Он начинает тебя уважать.

— Отлично, — бормочу я. — Вот если бы и ты начала, мы бы продвинулись куда быстрее.

Это вызывает у нее короткий смешок. Вообще-то мне должно быть плевать, что я ее забавляю, но от этого звука у меня внутри что-то переворачивается.

Она отстраняется от забора и идет ко мне, шурша сапогами по песку. В лучах заходящего солнца кружится поднятая пыль, подсвечивая ее лицо, и от этого зрелища мне становится чертовски трудно злиться дальше.

— Ладно, цепляй его на корду. Хочу, чтобы ты пустил его рысью на пару кругов. Посмотрим, как ты с ним управишься, когда он прибавит ходу.

Я отпускаю поводья и пристегиваю нейлоновый канат к уздечке. Перехватываю петлю и резко взмахиваю кистью.

— Стой! — прикрикивает она за долю секунды до того, как я успеваю натянуть веревку.

— Никогда не наматывай корду на запястье, — чеканит она. — Если конь понесет, он тебе на хрен руку оторвет.