Я сижу на кровати с телефоном в руке и смотрю в стену. За окном сыро и серо, и по-хорошему сегодня я должна была спать до одиннадцати, потом отвезти маме лекарства и вечером посмотреть какой-нибудь сериал, из которого через неделю не вспомню ни одного имени.

Вместо этого я иду ставить чайник и понимаю, что руки у меня трясутся.

За пять лет в хирургии у меня умирали пациенты. Не так много, как боишься в интернатуре, но умирали. Первого я помню до сих пор – мужчина шестидесяти двух лет, панкреонекроз, мы боролись девять дней. Я тогда просидела в ординаторской до утра, и Николай Иванович, который тогда еще был для меня страшным и недосягаемым заведующим, принес мне чай и сказал: привыкнешь.

Но вчерашнее не похоже ни на что из того, к чему я все-таки успела привыкнуть за пять лет.

В больнице пахнет хлоркой сильнее обычного. У поста меня перехватывает Оксана – она не должна сегодня работать, значит, вышла подменить кого-то, и вид у нее такой, будто она тоже не спала.

– Рита, тут с утра из полиции были.

– И что?

– Забрали копию карты. И спрашивали, кто дежурил.

Она смотрит на меня и не уходит. Оксане двадцать шесть, она младше меня всего на два года, но у нее уже сын в первом классе и муж, который работает вахтой на севере, и я знаю про нее все, потому что за пять лет мы с ней провели вместе больше ночей, чем она со своим мужем.

– Оксана, я разберусь. Иди работай.

– Ты бы себя со стороны видела, – говорит она и уходит.

Николай Иванович сидит у себя. Перед ним чистый лист бумаги, и он двигает его через стол ко мне еще до того, как я успеваю сесть.

– Пишите объяснительную. Во сколько поступил, в каком состоянии, что делали, время смерти.

Беру ручку. Он смотрит в окно, за которым стоянка и три облетевших дерева, и говорит, не поворачиваясь:

– У нас в отделении умер человек без документов, с ножевым ранением, привезенный не скорой. Это проверка, комиссия и разборки. Меня будут спрашивать, почему хирург не вызвала полицию сразу, как увидела ножевое.

Ручка останавливается.

Николаю Ивановичу пятьдесят восемь. У него жена после инсульта и отделение, которое он тащит на себе с девяносто восьмого года. Он никогда не орет. За три года, что я его знаю, он повысил голос один раз, на анестезиолога, который пришел на смену с перегаром, и после этого анестезиолог у нас больше не работал.

– Маргарита Матвеевна. – Он поворачивается. – Что вчера было?

Я могла бы рассказать. Про то, как один из вчерашних быков встал в дверях и сказал, что звонить никуда не надо. Про то, как он потом держал меня за руку в коридоре.

Только легче от этого никому не станет. Николаю Ивановичу пятьдесят восемь, у него больная жена и комиссия впереди. Зачем ему еще и это.

– Ничего такого, – говорю я. – Я собиралась позвонить после операции. Не успела.

Он смотрит на меня еще секунду. Потом кивает и снова отворачивается к окну.

– Пишите подробно.

Следователь приходит, когда я уже почти дописала.

Молодой, лет тридцати, в куртке не по погоде, с папкой под мышкой. Представляется Андреем Игоревичем Шелестом, садится напротив и достает блокнот, а не диктофон, и почему-то от этого мне становится чуть спокойнее.

– Маргарита Матвеевна, я ненадолго. Расскажите своими словами обстоятельства вчерашнего происшествия.

Рассказываю. Он слушает, не перебивая, и записывает мало.

– Сколько человек было с ним?

– Четверо.

– Описать сможете?

– Один был невысокий и лысый, в сером свитере. Остальных не запомнила. Я на пациента смотрела.

– Они что-то говорили?

– Сказали, что он упал на арматуру.

– Это так?

– Нет, у него было ножевое ранение.

Шелест наконец что-то записывает, довольно долго.

– И в полицию вы не сообщили.

– Собиралась после операции. Операция закончилась в двадцать три сорок.

– Понимаю. – Он поднимает голову, и взгляд у него уже далеко не такой добродушный, как манера говорить. – А вам не сказали случайно никуда не звонить?

Вот оно. Он спрашивает именно то, о чем я молчала все утро.

– Нет.

Он смотрит на меня. Я смотрю на него. Он мне не верит, я это вижу, и он видит, что я вижу.

– Хорошо. – Шелест закрывает блокнот и кладет на стол визитку. – Вот мой номер. Если что-то вспомните, звоните в любое время. Правда в любое, я не для вежливости говорю.

Он встает, и уже у двери оборачивается.

– Маргарита Матвеевна, вы понимаете, что это за люди?

– Нет.

– И хорошо, что нет. – Он застегивает куртку. – Но одну вещь я вам все-таки скажу. Человек, который уже дал показания, им неинтересен. Поздно, он свое сказал. А вот тот, кто пока молчит и может заговорить, интересен очень. Подумайте об этом.

Он уходит. Я сижу и смотрю на визитку, потом убираю ее в карман.

Объяснительную я дописываю и отдаю Николаю Ивановичу. Он читает при мне, молча, потом кладет в папку и говорит, чтобы я ехала домой и никуда завтра не пропадала.