Оксана уже бежит. Санитар подхватывает каталку с той стороны, снизу кто-то кричит про лифт, я держу руку у Севы на шее и считаю, и цифра мне не нравится.

– Группа крови?

– Не знаю.

– Хронические заболевания? Аллергия? Он что-то принимает?

– Доктор, вы его спасайте, а не меня допрашивайте.

– Я спасаю. Мне нужен паспорт и полис.

– Нету.

– Совсем нету или с собой нету?

Лысый молчит.

В лифте тесно, и сразу становится нечем дышать. Мокрая одежда, кровь и чужой одеколон, дорогой и здесь совершенно неуместный. Я подтягиваю каталку ближе к себе, поправляю Севе голову и придерживаю ладонью тряпку на животе, а лысый стоит справа и смотрит перед собой.

За все это время никто из них не спросил, будет ли Сева жить.

– Тогда так. Я его беру прямо сейчас. Но у него ножевое, и я обязана об этом сообщить.

– Куда сообщить?

– В полицию.

– Не надо в полицию.

– Это не я решаю. Так положено.

Двери открываются, мы выкатываем каталку, я иду вперед и уже поворачиваю голову к Оксане, чтобы она позвонила куда надо.

Но вместо нее вижу четвертого, который стоит в проеме перед операционной.

Он не поднимался с нами в лифте, значит, шел пешком и шел быстро, но дышит ровно. Куртка мокрая на плечах, волосы зачесаны назад пятерней. Мужчина как мужчина, я таких за смену вижу десяток, и все-таки я останавливаюсь так резко, что каталка утыкается мне в бок.

Стоит так, что мимо него не пройти, и смотрит на меня таким взглядом, что у меня внутри все леденеет.

– Отойдите. Мне нужно в операционную.

Он не двигается.

– Оперируйте. Только звонить никуда не надо. Пока прошу по-хорошему.

Глава 2

Рита

Отвечать ему я не собираюсь. Пошел он вместе со своими угрозами! Я таких быков уже навидалась - мама не горюй! Толкаю каталку вперед, он отходит на полшага, и этого хватает, чтобы мы проехали.

За дверью уже суетится Оксана, санитар помогает переложить Севу на стол, свет над ним включают на полную, и на несколько минут все становится понятно и просто, потому что я знаю, что делать, и не думаю больше ни о чем.

Анестезиолог приходит через четыре минуты, в мятой форме, с мокрым после умывания лицом.

– Что у нас?

– Ножевое, внутреннее кровотечение, давление падает.

– Согласие есть?

– Он без сознания. Сопровождающие в коридоре.

Он смотрит на меня, я смотрю на него, и мы оба понимаем, что времени на бумаги нет. Он кивает и уходит готовить наркоз.

Дальше я мою руки, вытягиваю их перед собой, Оксана натягивает на меня перчатки, и я встаю справа. Живот у Севы уже обработан, и на желтом от йода фоне рана выглядит совсем маленькой, аккуратной, никак не соответствующей тому, что под ней творится.

Разрез делаю длинный, потому что искать вслепую некогда.

Крови много. Оксана убирает, я убираю, и все равно набирается снова.

– Давление?

– Восемьдесят на сорок. Падает.

– Кровь привезли?

– Два пакета уже льем.

Нахожу источник кровотечения и прижимаю пальцем. Теперь видно, что там внутри.

Нож прошел глубоко. Он задел не только вену, он вошел дальше и разворотил то, что лежит за ней, и когда я это вижу, у меня внутри что-то опускается, потому что такие повреждения я вижу впервые.

– Зажим.

Работаю быстро. Зашиваю то, что еще можно зашить, остальное убираю. Оксана подает инструменты раньше, чем я успеваю попросить.

– Давление падает. Пятьдесят на ноль, – говорит анестезиолог.

– Сколько влили?

– Четыре. Пятый идет.

Пальцы у меня мокрые внутри перчаток. Кровь идет отовсюду, и я понимаю, что мы его теряем.

– Ритм уходит.

– Держи.

– Рита, – зовет анестезиолог.

Поднимаю голову. Линия на мониторе гуляет, потом дергается и выпрямляется.

Кладу ладони ему на грудь и качаю. Санитар считает вслух. Анестезиолог готовит разряд, Сева подскакивает на столе, линия дергается и снова выпрямляется.

Качаю дальше. Плечи горят, потом перестаю их чувствовать.

– Разряд.

Ничего.

– Разряд.

Ничего.

Оксана меняет меня, я отхожу на шаг, стягиваю с себя перчатки и снова надеваю новые, потому что руки должны быть чем-то заняты. Смотрю на монитор. Прямая линия и ровный писк.

Анестезиолог поднимает на меня глаза. Он ждет, потому что решаю я.

Оксана качает еще минут пятнадцать.

– Все, – говорю я. – Оксан, прекращай.

Она не сразу останавливается. Делает еще несколько нажатий, потом убирает руки и выпрямляется, и лицо у нее красное и мокрое.

Я смотрю на часы над дверью.

– Двадцать три сорок.

Кто-то выключает большой свет, и без него операционная сразу становится маленькой и грязной. На полу вокруг стола лужи, на кафеле следы от подошв, на столике ком окровавленной марли.