Я поворачиваюсь к нему так резко, что защелка ремня впивается мне в ключицу.

– В каком это смысле в загс? Сегодня?

– Сегодня.

– Так не бывает! Заявление подают, потом месяц ждут, потом уже расписывают. У меня Оксанка полгода дату выбирала!

– Не будет никакого месяца. Вопрос уже решили.

Морозов произносит это, и я понимаю, что спорить бесполезно, потому что человек, который вчера договорился со мной о браке между двумя фразами, сегодня договорится и с загсом.

Я опускаю глаза и оглядываю себя.

Джинсы. Синий свитер, который я сто лет назад купила на распродаже. Кроссовки. Волосы собраны в хвост, потому что утром я даже не подумала их уложить. Из косметики – тушь, и та потому, что попалась под руку в косметичке.

Вот в таком виде и при таких обстоятельствах я выхожу замуж – полная жесть.

Мама двадцать восемь лет представляла себе этот день. Она мне за жизнь все уши об этом прожужжала. Платье в пол, фата, ресторан, ее подруги за столом, и она в новом костюме принимает поздравления. А я еду в синем свитере со скатавшимися рукавами выходить замуж за человека, которого знать не знаю.

– Мне бы переодеться, – говорю я.

– Не во что.

– Спасибо, я в курсе.

Морозов ничего не отвечает, но мне кажется, что уголок рта у него дергается.

В загсе людно. У зала стоят две пары, невесты в белом, гости с шариками и цветами, какая-то женщина громко объясняет, кто с кем становится на фотографии. На меня оборачиваются. Одна из невест смотрит долго, и я вижу в ее глазах вопрос: а эта замухрышка тут зачем?

Нас ведут мимо всех, по коридору, в кабинет в самом конце.

Стол, два стула, папка. Женщина в костюме. Ни музыки, ни ковровой дорожки, ни свидетелей.

Она проверяет паспорта, что-то печатает и разворачивает ко мне бумагу.

– Распишитесь. Здесь и здесь.

Я подписываю и слышу, как у меня в ушах стучит.

Потом она произносит все, что положено произносить, и я слышу свое имя, и мне кажется, что говорят про кого-то другого.

– Да, – говорю я.

Захар отвечает раньше, чем она успевает договорить.

Внезапно он достает кольца из кармана пиджака. Откуда они у него вообще?

Простые, гладкие, без камней. Мое налезает как влитое, и вот это меня пугает больше всего остального, потому что размер моего пальца знать ему неоткуда.

Его руки я касаюсь первый раз в жизни. Она у него сухая и горячая, и, надевая ему кольцо, я замечаю, что оно ему великовато.

– Поздравляю вас, – говорит женщина, и в голосе у нее нет ровным счетом ничего. Она это повторяет по двадцать раз на дню.

Мы выходим в коридор.

Все мероприятие заняло минут двенадцать. Я замужем.

Двенадцать минут, чтобы перестать быть одинокой женщиной с ипотекой и стать женой человека, о котором я знаю ровно две вещи: как его зовут и что его боятся.

На улице у машины стоит Герман.

Курит, прислонившись к капоту, и когда мы выходим, бросает сигарету и идет к нам.

– О, молодожены! – говорит он громко, хотя вокруг никого нет. – Ну поздравляю, Маргарита Матвеевна. Такое событие, а вы даже не нарядились.

– Спасибо.

– Захар, на два слова.

Они отходят метров на пять, и я стою у машины и делаю вид, что смотрю в телефон. Слышу обрывками.

– ...пришло сегодня утром... нет, ничего... вообще ничего.

Захар что-то говорит, коротко.

– Да я понимаю, что чисто. Только ты сам подумай, как это выглядит.

Дальше я не слышу, потому что мимо проезжает автобус.

Когда они возвращаются, у Германа на лице все та же улыбка, а у Захара лицо не меняется вообще, и от этого мне почему-то тревожнее.

– Маргарита Матвеевна, – говорит Герман. – А я вам новость принес. Заключение по Севе пришло. Вскрытие.

– И что там?

– А ничего. Все чисто. Кровопотеря, все как вы и говорили.

Он говорит это, а сам смотрит на меня и ждет.

– Это хорошо, – говорю я осторожно.

– Хорошо, конечно, – соглашается он. – Только знаете, как оно выходит? Если бы вы там чего накрутили, эксперт бы это увидел. А эксперт ничего не увидел.

– Потому что там нечего видеть.

– Или потому что сработано аккуратно. – Он разводит руками. – Вы уж не обижайтесь, я как есть говорю. Наши так и рассудят.

– Гера, – говорит Захар.

Герман поднимает ладони и отступает на шаг.

– Все-все. Молчу. Дело семейное.

Он идет к своей машине, а у меня перед глазами до сих пор стоит эта его гнилая ухмылочка.

Я поворачиваюсь к Захару.

– Он же сейчас сказал, что вскрытие ничего не доказало!

– Сказал.

– Но это же в мою пользу! Там нет никаких следов, потому что я ничего не делала!

– Маргарита Матвеевна. – Он открывает мне дверь машины. – Если бы бумага что-то решала, я бы вас в загс не водил.

Всю дорогу я молчу и смотрю в окно.