– Борис Андреевич, – говорит он и не встает. – Садитесь.

Я сажусь. Захар садится напротив.

За столом есть еще один. Тот самый, лысый, в сером свитере. Он сидит с краю, кивает мне и улыбается, но так мерзко, что мне хочется встать и уйти, а лучше убежать без оглядки от этого мира, который, как я думала, остался только в девяностых.

– Германом меня зовут, – говорит он. – Мы с вами уже знакомы.

– Да, – говорю я. – Виделись.

Лидия Петровна ставит передо мной тарелку с супом. Я смотрю на нее и думаю, что если сейчас возьму ложку, у меня будет трястись рука.

– Ешьте, – говорит Борис Андреевич.

Я беру ложку. Рука не трясется, и я даже почти горжусь этим. Опыт в хирургии не пропьешь.

– Маргарита, – говорит он. – Вам сколько лет?

– Двадцать восемь.

– Где учились?

Отвечаю. Где интернатура, где ординатура, сколько лет в отделении.

– Родители?

– Мама. Папы не стало девять лет назад.

– Братья, сестры?

– Нет.

– Замужем были?

– Нет.

Он кивает после каждого ответа, будто ставит галочки в списке, и я понимаю, что все это он знает и без меня. Проверяет он не факты. Проверяет, как я буду отвечать и реагировать.

– А теперь скажите мне вот что. – Он откладывает очки на газету. – Сева умер у вас на столе. Как это вышло?

В столовой становится очень тихо. Герман перестает жевать.

Я поднимаю голову и смотрю на него.

– У него было ножевое ранение в живот с повреждением крупного сосуда. Он потерял очень много крови еще до того, как его привезли. Мы сделали все, что можно было сделать. Он умер от обширной кровопотери.

– Вы могли его спасти?

Вот тут я на секунду замолкаю. Потому что этот вопрос я задаю себе сама вторые сутки.

– Не знаю, – говорю я. – Если бы его привезли на двадцать минут раньше – может быть. Если бы сразу на скорой, с донорской кровью в машине, – наверное. А так, как было, – нет.

Борис Андреевич смотрит на меня долго.

– Понятно, – говорит он наконец.

Он берет очки, но не надевает.

– Захар говорит, вы замуж за него выходите.

– Да.

– Понимаете, во что вписываетесь?

– Нет, – говорю я. – Не понимаю.

Герман коротко смеется. Борис Андреевич же наоборот – совершенно серьезен.

– Тогда я вам объясню, чтоб потом недопониманий не было. – Он кладет очки на стол. – Вы входите в нашу семью. Пока вы наша, вас никто не тронет. Но если вдруг выяснится, что к Севиной смерти вы все-таки руку приложили, отвечать будете не вы одна. Отвечать будет и он. – Борис Андреевич кивает на сына, не глядя на него. – Он за вас поручился. Вы понимаете, что это значит?

Я смотрю на Захара. Он сидит прямо и в разговор не вмешивается, и по лицу его опять ничего не прочесть.

– Понимаю, – говорю я.

– Хорошо, если так.

Он надевает очки и придвигает газету, и я понимаю, что разговор закончен.

Лидия Петровна забирает мою тарелку, из которой я съела ложки три. Забирая, наклоняется ко мне ближе, чем нужно, и я поднимаю на нее глаза.

Она смотрит мне в лицо. Гораздо дольше, чем смотрят на незнакомого человека, и я не могу понять, что в этом взгляде.

– Идемте, я вам покажу, где умыться, – говорит она.

И пока мы идем по коридору, у меня из головы не выходит одна мысль.

Мы с ней где-то виделись.

Глава 8

Рита

Я просыпаюсь и совершенно не понимаю, где я вообще нахожусь.

Потолок чужой. Шторы чужие, плотные, в пол. Кровать такая, что я на ней теряюсь. Сначала кажется, что все вчерашнее мне приснилось, а потом я вижу свой чемодан у стены, и понимаю, что это все происходит со мной наяву.

Вчера Лидия Петровна проводила меня в комнату, а через полчаса Захар принес мой чемодан и ушел, не сказав ни слова. Ни где он сам спит, ни что мне делать утром, ни во сколько вставать. Просто закрыл дверь с той стороны.

Я села на кровать и просидела в ступоре, наверное, полчаса. Думала, что сейчас разревусь. Но слезы не шли. Потом просто легла и вырубилась мертвецким сном.

Когда я спускаюсь, на кухне уже пахнет кофе.

Захар сидит за столом, перед ним ноутбук и телефон, рубашка застегнута под горло. Выглядит так, будто не ложился вообще.

– Доброе утро, – говорю я и понимаю, что звучит по-идиотски.

– Кофе там. Кружки в шкафу.

Я наливаю себе, сажусь напротив и грею руки о кружку. Кухня огромная, но какая-то стерильная: ни магнитов, ни крошек, ни чашки в раковине.

– Вы вчера хорошо держались, – говорит он, не отрываясь от экрана.

– Это была проверка?

– Обычный семейный ужин.

– Захар.

Он поднимает голову.

– Да, проверка, – говорит он. – Вы ее прошли. Отец сказал, что вы не похожи на человека, которого купили.

– А если бы он сказал иначе?

Он смотрит на меня секунду.

– Ешьте. Через час выезжаем.

Куда мы едем, я спрашиваю уже в машине.

– В загс.