Глава 1

Рита

Смена закончилась сорок минут назад, а я все еще сижу в ординаторской и заполняю очередную карту, хотя сделать это можно было за десять минут. Тяну время, потому что дома меня никто не ждет, кроме мыши, повесившейся в холодильнике.

Отличная у тебя жизнь, Ритка. Двадцать восемь лет. Ни семьи, ни детей нет. А самая теплая компания за неделю – это Павел Андреич из шестой палаты. Весело – ничего не скажешь.

Оксанка заглядывает в дверь с ручкой в зубах, вытаскивает ее и упирается плечом в косяк.

– Маргарита Матвеевна, вы домой-то вообще собираетесь? Или как?

– Собираюсь.

– Вчера вы тоже собирались, а ушли в одиннадцать.

– Сегодня уйду пораньше. Не волнуйся.

– Ну-ну.

– Оксана, тебе делать нечего? Иди работай.

Она фыркает и уходит на пост.

Я закрываю карту, откладываю ручку и потягиваюсь так, что хрустит спина, и в этот момент телефон на столе оживает и ползет от вибрации. Мама. Только этого мне сейчас не хватало.

– Маргарита, ты где?

– Мам, я на работе, где я еще могу быть?

– Десятый час!

– Я в курсе, у меня часы есть.

В трубке звякает крышка, мама что-то переставляет на плите.

– Я борщ сварила. Между прочим, с говядиной.

– Мам, я сегодня не приеду.

– Ну конечно. Ты ж у нас вся в работе! Тетя Люда с третьего этажа вторую внучку нянчит, а ее Настасья тебя на два года младше, ну это так, для справки.

– Мам!

– Что мам? Я неправду говорю? Ты в этой больнице сутками сидишь, вместо того, чтобы о детишках подумать, а тебе кто-нибудь спасибо сказал хоть раз? Хоть кто-нибудь?

– Сегодня четверо.

– Четверо чего?

– Спасибо сказали. Один даже конфеты принес.

– Ой, все. Тебя не переговоришь, Маргарита. Ты вообще в кого такая упрямая?

В отца. В твоего мужа, если ты его еще помнишь.

– Мам, я перезвоню.

– Не перезвонишь.

Трубку она кладет первой. Она всегда кладет первой.

Иду в шестую, потому что уйти, не заглянув, все равно не смогу.

Павел Андреевич лежит на спине, руки поверх одеяла, и смотрит в потолок с таким видом, будто ему там показывают что-то очень скучное, а выключить нельзя. На днях его достали из перевернувшейся газели, и я собирала его четыре часа, и с тех пор он ни разу не пожаловался.

– Как вы, Павел Андреевич?

– Нормально.

– Вы мне это со вчера талдачите. А если по-честному?

Он поворачивает голову.

– Тянет.

– Тянуть будет еще неделю.

Я откидываю одеяло, кладу ладонь ему на живот и веду от ребер вниз. Он морщится, но не отдергивается. Живот мягкий, и это единственное, что меня сейчас интересует. Поправляю простыню и подкручиваю колесико капельницы на два деления.

– Завтра уже можно будет потихоньку присаживаться.

– Я и сегодня могу.

– Можете. Но я вам на это разрешения не давала.

– Мне бы домой поскорее.

– Успеете еще. Будете паинькой и к концу следующей недели я, может быть, вас выпишу.

Он подтягивается на локте, чтобы приподняться, я кладу ладонь ему на плечо и укладываю обратно. В коридоре ловлю Оксану и прошу за ним присмотреть.

В ординаторской надеваю куртку, вешаю сумку на плечо и уже берусь за дверную ручку, когда звонит внутренний телефон.

– Маргарита Матвеевна, спуститесь. Срочно.

– Что там случилось?

– Ранение. Крови много.

– Скорая привезла?

Она отвечает не сразу.

– Нет, самотеком.

Куртку я стягиваю на ходу и бросаю на спинку стула в коридоре.

В приемном горит верхний свет, от которого все всегда выглядит хуже, чем есть. У входа стоит черная машина, заехавшая правыми колесами на пандус.

Раненого уже тащат внутрь. Двое держат его, третий придерживает дверь, четвертый идет следом и не помогает.

– На каталку.

Они перекладывают его сами, слаженно, без единого лишнего движения. Тот, что держал спереди, невысокий и лысый, в сером свитере, начинает объяснять.

– На арматуру упал.

– Где упал?

– На стройке.

– На какой стройке?

– На нашей.

Я хватаю с тележки перчатки, натягиваю на ходу и наклоняюсь над каталкой. Мужчине лет тридцать пять, свитер задран до груди, и кто-то уже прижимал к животу что-то белое, теперь все в крови. Губы серые, на лбу испарина, дышит часто и мелко.

– Как вас зовут?

Он открывает глаза и смотрит куда-то мимо меня, в потолок.

– Сева, – отвечает лысый. – Всеволод.

– Пусть сам скажет.

– Он не скажет. Не видите что ли? Худо ему!

Я убираю тряпку. Слева, ниже пупка, ровное входное отверстие сантиметра в два, с чистыми краями. После арматуры рана была бы рваная. Тут явно били ножом.

Беру со стойки ножницы, срезаю свитер от края до подмышки и развожу в стороны, чтобы видеть весь живот. Кладу ладонь. Твердый, как доска.

– Оксана, в операционную. Звони анестезиологу, и пусть готовят кровь.