— И что? Я знаю этот город как свои пять пальцев. Ты здесь в десяти минутах от чего угодно. За десять минут может произойти очень многое, как ты, судя по всему, прекрасно знаешь.

— Он умирает.

— Он и так собирался умереть. Ты ведь вообще ничего не добилась. — Он лег на землю почти рядом со мной, словно в издевку. — Рассказывай, что тебе известно, — потребовал он, и его голос накатил волной силы, ударив меня сильнее, чем его пинок.

Я впилась пальцами в землю, пытаясь бороться с непреодолимым желанием выложить ему всё. Я крепко стиснула зубы и обнаружила, что часть моей челюсти всё еще мягкая; из груди вырвался жалобный стон.

— Анна идет за мной, — прошептала я сквозь стиснутые зубы.

— О, это мне и так известно. Расскажи мне что-нибудь новое. Что-нибудь интересное. — Он перевернул меня на спину и схватил за плечи, приподнимая. Он обхватил мой подбородок и дернул назад, и я закричала, когда заскрежетали сросшиеся кости. — Рассказывай всё.

— Компьютер в лаборатории не защищен. Анна знает, что ты сделал. Она будет здесь через пятьдесят три часа. — Желчь предательства подступила к горлу, огромная и темная, как ночное море.

Рэйвен рассмеялся и позволил мне рухнуть обратно на землю. Где-то позади меня раненое легкое мужчины шипело уже тише по мере того, как рана ухудшалась. Я вытянула одну руку в его сторону, а другую — к ноге Рэйвена.

Я провалила абсолютно всё. Я сдала Анну, я выдала себя, а теперь не могу спасти даже одного этого несчастного человека.

— Пожалуйста, — прошептала я. Ниже падать было уже некуда; я и так распласталась по земле ниц. Всё, что я могла сделать — это казаться как можно более жалкой и надеяться.

Рэйвен поднялся, и в секунду ужаса я представила, как он снова пинает меня и калечит моего ребенка. Я пыталась вести крупную игру, защитить мир, тогда как мне следовало просто спасать саму себя. Я боролась с желанием свернуться калачиком, понимая, что это продемонстрирует еще большую слабость, и тогда он ударит меня просто потому, что может. Я затаила дыхание и закрыла глаза.

Вместо этого он поставил подошву своего сапога мне на щеку, втирая противоположную сторону лица в гравий. Я почувствовала, как камень от ожерелья Ашера вдавился в мою грудину, зажатый между мной и землей, пока рядом поднималась вонь плавящегося пластика. У Рэйвена зазвонил телефон, и он ответил на звонок. Я не слышала, что ему говорили, да и сам он ничего не отвечал; он просто убрал телефон обратно и посмотрел на меня. Давление на мое лицо не изменилось.

Он наклонился ближе ко мне.

— Я хочу, чтобы ты признала, что ты такая же, как мы, Эди. Ты притворяешься невинной, но сама строишь козни и плетешь интриги. Моя кровь знает тебя изнутри. Ты и я — мы одинаковые. Признай это.

Острые осколки гравия впивались мне в щеку, его сапог давил сверху, и он мог бы просто завершить свой шаг и раздавить мою голову, как жука.

— Нет, — выплюнула я, а в глазах закипели слезы.

Его губы расплылись в зловещей ухмылке.

— Признай это и я позволю тебе спасти его.

Я тяжело сглотнула пересохшим горлом. Что имело большую ценность — одна жизнь или моя гордость?

— Мы одинаковые, — прошептала я из-под его сапога.

Давление ослабло, и его глаза сузились в щелочки, наподобие кошачьих. Он отступил на шаг.

— Вот и славно. Можешь спасать его теперь, если сумеешь. Но даже если у тебя ничего не выйдет, ты и я всё равно знаем правду.

ГЛАВА 23

Мне потребовалась секунда, чтобы подняться на четвереньки, а затем я поползла по гравию и дорожному мусору обратно к мужчине. Он порезался, когда его выбросило из машины, но убивала его вовсе не потеря крови; на каком-то первобытном уровне я понимала, что в его легких просто не хватает воздуха для этого. Избыток воздуха в грудной клетке смещал его сердце и пережимал кровоток.

Разделительная полоса была завалена всяким хламом. Я лихорадочно шарила руками, пока не нашла две вещи, которые мне требовались: пластиковый пакет и соломинку для питья.

Я разорвала пакет надвое, затем выдернула ветку из раны и накрыла отверстие пластиком, создавая герметичную прокладку с помощью собственной крови мужчины. Затем я нащупала его ребра и нацелила соломинку на уровне соска — не будь у меня силы дневного, ничего бы не вышло, но я вонзила её в него примерно на три дюйма вглубь. Я вытащила соломинку, забитую тканями грудной стенки, дунула в нее с конца, чтобы прочистить, и засунула обратно в проделанное отверстие. Воздух, застрявший снаружи его легкого, начал с шипением выходить вместе с сукровичной жидкостью. Я поглубже усадила соломинку, а затем соорудила повязку из второй половины пакета, прикрепив её к телу мужчины его же кровью с трех сторон, а четвертую намеренно оставив открытой. Когда он делал вдох, повязка прижималась к соломинке, герметизируя легкое. Но когда он выдыхал, четвертый край повязки приподнимался ровно настолько, чтобы выпустить порцию скопившегося воздуха.

Это было абсолютно нестерильно, но всяко лучше, чем умереть.