Верхняя строка. Та самая, ради которой я и открыл журнал. В июне система на вопросы о взносе просто молчала, а в июле отказывала со ссылкой на мой уровень. Прижму и выясню, пообещал я себе тогда. Ну что, попробуем еще раз.

Состав и основание операции «Стартовый взнос»?

Отказано. Сведения об операции доступны со следующего уровня обслуживания.

Ага. В июле было «недоступны на текущем уровне», теперь «доступны со следующего». Растем.

Как повышается уровень обслуживания?

Уровень обслуживания пересматривается по итогам значимых событий профиля пользователя.

И это тоже было новостью, потому что в июле на тот же вопрос мне отвечали, что порядок повышения раскрывается только при достижении самого уровня. Значимые события, выходит. Одно такое у меня как раз начиналось в пятницу, в городе Новосибирске.

Перечень значимых событий?

Отказано. Перечень не раскрывается.

Ну еще бы. Было бы странно, если бы система вдруг выложила прайс на собственные тайны. Я свернул окно и полежал, глядя в темный потолок. Если успешное подтверждение поднимало уровень, наши интересы совпадали. Вот только значимым событием мог оказаться и провал. Пока это была только догадка, а ответ, похоже, лежал в верхней строке журнала.

В кармане висевшей на крючке рубашки хранилась Таськина «Аленка». Есть ее полагалось, когда читаешь что-то интересное, — такое было условие. Задачник Киры под условие не подходил, а журнал операций… пожалуй, да, но им сыт не будешь. Потерплю до настоящей интересной книжки.

За стенкой, в третьем купе, хохотнули раз, потом другой. Сквозь перестук колес долетело «телевизионный гений», и смех повторился уже в два голоса. Стенки в литерном вагоне оказались тонкими. А может, там и не старались говорить тихо.

Ну и пусть ржут на здоровье. Мне от их смеха ни холодно, ни жарко… ладно, вру. Немного жарко.

Поезд шел на восток, набирая по стране часы разницы. Первая работа у меня в пятницу. А доказывать, что я чего-то стою, придется, похоже, уже завтра, с самого утра.

Интерлюдия 1. Кира Ясенева

Свою лампу Кира выключила первой и легла, как привыкла дома — на правый бок лицом к стенке.

Поезд покачивало, колеса стучали ровно, с малым сбоем на стыках, и под этот звук хорошо думалось. Засыпала она всегда быстро, но перед сном полагалась проверка.

Кира уже и не помнила, когда у нее завелась эта привычка, но, не проанализировав события дня, уснуть не могла. Кажется, с первого класса, а может, и раньше — с садика.

В общем, каждый прожитый день Кира по пунктам проверяла и анализировала.

Последним стояло расписание. Подъем в семь утра, в восемь — математика, начать с геометрии. Все это расписано на бумаге. Час до Батайска она сегодня не потеряла и дальше терять время на учебу тоже не собиралась. Листок с расписанием предусмотрительно, чтобы не улетел, положила в сборник под обложкой, а рабочий карандаш остался на столике. Все, как и должно быть.

Следующим пунктом шел Гончаров. Вернее, то, как на него среагировали остальные, атаковав в коридоре.

Заступаться за него, понятно, она не собиралась, да и вопросы Осокина были вполне разумные. Она сама задавала их себе месяц назад, но ответить на них должен был Новосибирск, а не она. Так она себе и сказала, сидя над очередным сборником задач. Сиди, мол, Кира, решай свое, а по другим тебя не спрашивают.

А потом услышала, какая за дверью стоит нехорошая тишина, и откатила дверь раньше, чем додумала мысль, что хочет ответить за Ромку. И рассказала всем то, что видела своими глазами, и оценку ребятам дала тоже вслух:

— И травить Ромку до этого с вашей стороны низко.

Теперь, в темноте, она не могла понять, что на нее нашло. Да, она сказала правду и могла повторить каждое слово, правда от этого не изменилась бы. Ведь показал Ромка ей решение четырнадцатой задачи от и до, да и заход последней назвал тот же, которым она сама после экзамена дошла до ответа. Факты сходились.

Не сходилось другое: вышла-то она не из-за фактов, потому что те спокойно подождали бы до Новосибирска. Она вышла, потому что один раз уже промолчала.

Про последний звонок Кира думать не любила, но все равно думала часто. Ромка тогда встал перед всеми и запел, глядя на нее так, что деться было некуда. Пел, честно говоря, так себе. Неумело. Слова были слащавые, где-то подслушанные, и она ответила то, что думала, потому что врать не умела. Это была правда. Правда, сказанная при классе, и класс сделал с ней то, что делает всегда в таких ситуациях. Заржал. Громче всех хохотал Черкасов. Рома беззвучно заплакал и убежал, а она осталась сидеть, потому что не знала, что говорят в таких случаях, а говорить не то не хотела.

А через несколько дней Гончаров чуть не утонул. Говорили, что топился из-за нее. Бред, конечно, но чужие слова больно резали по сердцу.