— Да какое пересчитывают, печатают просто долго, у них на все двенадцать залов одна девушка за персоналкой, мне дежурный шепнул…

— А я слышал, в Дом испытания папки понесли. Целую стопку.

Верили во все сразу, а я вышел обратно во двор, к своим.

Гридин от нечего делать притащил туда приемник, но на городской волне про подтверждение не сказали ни слова, только про концерт какой-то девчачьей группы из Москвы «Сияющие», приехавшей на гастроли, да погоду.

Нос мой тем временем продолжал врать и убеждать, что мяч уральских пахнет жженым сахаром, а скамейка — уксусом. До полуночи было еще долго.

— Ладно, — сдалась наконец Кира и убрала конспекты. — Толку не будет. Вечером история, а химию сдавайте, как хотите.

К семи двор опустел. Гридин подхватил ящик, и мы вместе со всеми стянулись в холл, к доске. Там-то и хлопнула служебная дверь.

— Божечки, несут! — первой углядела Оксана, и толпа качнулась к доске, расступилась перед человеком со стопкой листов и сомкнулась за его спиной.

Меня внесло в самую середину.

В плотно набитом холле пахло то тухлыми яйцами, то мандаринами. Кто-то за спиной дышал ужином мне прямо в затылок, и к горлу опять подкатило. Я сглотнул и стал смотреть поверх голов — так хоть казалось, что воздух чище.

Вывесили:

«Русский язык. Предварительная ведомость».

И столбиком: фамилия, инициалы, подтверждающая часть, конкурсная, сумма баллов.

— Первый — Вяземский, — передали из передних рядов, и у стены, где стояли столичные, никто не удивился.

Я тоже. Про Вяземского даже Осокин говорил с уважением: с этим придется считаться. Интересно было другое — с каким отрывом. Из-за голов чисел было не разобрать.

— В полусотне! — не веря себе, повторил рядом конопатый парень из чужой делегации. — Я в первой полусотне, вы понимаете?!

— Десятый!.. Марк, ты десятый! — взвыл вдруг Гридин так, что на него оглянулся весь холл. — Соболевский! По русскому! Десятый по стране!

Соболевский протолкался к листам сам и нашел свою строку.

— Десятый, — подтвердил он и улыбнулся. — А кто девятый, Миша?

— Слыхали? Десятый! — гордо объявила Оксана куда-то в сторону белых рубашек. Там сделали вид, что не услышали, и она вернулась к листам, водя пальцем по фамилиям: — Так. Ясенева есть, Осокин есть… Гридин, и ты есть, не толкайся. А Гончаров где? Я Гончарова не вижу.

— Есть! — вырвалось где-то рядом у Гриши, отыскавшего свою строку, и он тут же осекся, покосившись на меня.

Я протолкался вперед и стал читать список сам, с первой строки. Читал спокойно, потому что за подтверждающую часть не переживал, а про разбор мне было даже любопытно — сколько дадут за «вижу так»?

Кира была. Осокин был. Даже Соболевский был, десятый сверху, — а я все шел по фамилиям и никак не мог дойти до своей. Последний лист кончился на чужой фамилии.

В списке меня не было. Ни с суммой набранных баллов, ни без. Никак.

Я стоял, смотрел на эти листы, и меня медленно, всерьез мутило — не то от странной новости, не то от ацетона.

— А рекордсмен-то где? — спросили где-то сзади. — Не вижу рекордсмена.

— Нету, — со знанием дела ответили сбоку. — Аннулировали, видать. Просто так строка не пропадает.

Вот же зараза. Я был готов к любому числу набранных баллов, кроме нуля.

— Ну наконец-то! — раскатилось от стены, и длинный вскинул руку, будто здоровался с целым холлом. — Я же вчера говорил: сами опозорятся!

— Уймись, Боря, — не оборачиваясь, обронил ему Вяземский. — Не уподобляйся им.

И увел своих, не поглядев в мою сторону.

— Тут нет твоей фамилии, Ром, — удивленно проговорила Кира, дочитав листы до конца. — Снизили бы — была бы строка с низким баллом. А ее нет совсем. Значит, дело не в баллах. Тебя просто потеряли где-то в бумагах.

— Да что бумаги, Ром, какие бумаги! Тьфу! — Гридин уже рвался куда-то сквозь толпу. — Пошли к дежурному, пусть звонит куда следует!

— Отставить дежурного. — Корнеев появился сбоку, уже без пиджака, зато со списком в руке. — Значит так, молодые люди. Я иду к коменданту и звоню в комиссию, на то я и уполномоченный. До моего возвращения — никаких депутаций и дежурных, уяснили? Гончаров — ждать здесь.

Ушел он быстрым шагом и сразу же растворился в толпе.

Наши стояли вокруг меня плотным кольцом и ждали, что я скажу. Оксана уже подобралась, Арам молча засучивал рукава, а Гриша шагнул ко мне, готовый идти на любую комиссию хоть сейчас.

Вот только идти было некуда, а завтра в девять утра им всем садиться за историю.

— Так, ребята, — начал я, оглядев всех. — Меня из списка не вычеркивали, меня в него не вписали. Это две разные вещи, и разбираться с этим будет Корнеев, а не мы с вами.

Знать бы еще самому, в чем эта разница.

— А если не разберется? — набычился Гридин.