С улицы доносятся голоса. Стернлихт бросается к окну и вылезает на пожарную лестницу. Вскочив на перила, он поднимает кулак и орет: «ВСЕ В ЭТОМ КВАРТАЛЕ АРЕСТОВАНЫ!» Снаружи раздаётся регот толпы. Люди из комнаты дружно лезут на пожарную лестницу. Друзья со второго этажа обмениваются шутками с друзьями на тротуаре. Авеню-Би шумит. По её узкой проезжей части снуют машины, люди выходят из жилищ в жаркую ночь. В двух кварталах от сюда на площади «Томпкинс-сквер» находится парк, откуда доносятся импульсы энергии, состоящие из музыки, воплей и жара множества людей. Весь мир хлынул в Америку вдоль по Авеню-Би. В баре напротив многолюдно и Дэниел видит в его окне старую полированную отделку деревом, потускневшие зеркала и свет экрана телевизора. Внезапно он видит Нижний Ист-Сайд взглядом Стернлихта: это инкубатор, рыбо- и зверо-разводник. Он словно создан для него. С бедными людьми этой земли я хочу разделить свою судьбу.

Я пытался различить звучание любого радиоприемника или проигрывателя, близкого или далекого. Это было невозможно. Музыка лилась отовсюду сразу, так словно вся атмосфера насытилась электричеством, словно она пылала.

Чудная благодать, чудная благодать, этим вечером на пожарной лестнице по-прежнему есть некто, кто витает в гашишном дыму как железное облако над Авеню-Би, зная, что его слова или поступки важны. Благодаря важности его жизни или личности, все вокруг него вдруг проясняется, его голос усиливается так, что слышит его миллион людей, и даже каждая щепка облупившейся краски на ржавой пожарной лестнице, её особая конфигурация и археология становится воистину важна.

Друзья расходятся, но Арти продолжает тараторить, пока мы стоим с ним у перил пожарной лестницы этой жаркой сентябрьской ночью. – Так как же можно изменить эту столь мощную систему? Как нам совершить революцию? А может, так же, как тощий мелкий, но фанатичный, дзюдоист бросает на пол какого-то верзилу размером в три раза больше себя. Не надо проповедей. Не надо базаров о бедности, несправедливости, империализме и расизме. Это всё равно что заставлять людей читать Шекспира, это невозможно. Глянь-ка вон туда, что ты видишь? Маленькие синие квадратики телеэкранов в каждом окне. Верно? Ведь реклама всякому понятна. Вот что такое, блин, сегодняшняя школа. Меньше чем за минуту телереклама может провести тебя через всю жизнь. Она расскажет тебе историю чьей-то любви от первого свидания до свадьбы. Она покажет тебе ребёнка, дом, машину, выпускной вечер. Она заставит тебя смеяться и наполнит твои глаза слезами ностальгии. Ты увидишь там самую прекрасную девушку из всех, которых ты когда-либо видел. Увидишь там и великанов, и карликов, и девушек, приезжающих в кабриолетах. Увидишь и рыцарей с дамами, и любовь на пляже, и самолёты, дрючащие небеса, и деликатесную еду, дымящуюся на столе, и живые голоса крутых авторитетов, уверяющие тебя в том, насколько ты сам крут, а можешь стать ещё круче. Рекламные ролики – это средства образования. А значит, когда наши братаны врываются на призывную комиссию в Балтиморе и заливают кровью реестры призывников, то они преподают им урок. Как и хиппари, когда они швыряются деньгами в помещении фондовой биржи, или когда они на параде в День флага заставляют легионеров с мусорами гоняться за ними потому, что они разрывают эти ваши американские флаги в День флага! Прикинь? Общество – это ведь подстава, вот мы и подставляем ему эту подставу. Если власть – это традиция, то нужно сломать эту традицию. Eё легитимность нелегитимна. Заставь её показать свою задницу. Бей и беги. У тебя есть сорок секунд, блин. СМИ нужен материал? Дай им материал. Как говорит Эбби, всякий в этой стране, кто хоть что-то делает, – знаменитость. Сделай хоть что-нибудь и стань знаменитостью. В следующем месяце мы едем в Вашингтон, чтобы устроить экзорцизм Пентагону. Мы будем поднимать Пентагон на воздух посредством молитв, заклинаний, дутья в горны и швыряния магических невидимок у его стен. Мы поднимем его, а потом отпустим. Мы нейтрализуем его цветами. Приезжай туда! Нас покажут по телевидению. Мы свергнем политический строй США с помощью телепередач!