Сейчас школьный двор был пуст. Сегодня утром был матч по софтболу среди взрослых, но теперь, днём, было так жарко, что никому не хотелось находиться на солнце. Из двора к школе вела длинная каменная лестница, здесь был вход из детского сада во второй класс. Здание школы напоминало замок. Вдоль его стен фиолетового цвета шли ряды длинных окон. Это было самое большое здание, которое он когда-либо видел. С места, где он стоял, он видел окна своего класса, выходящие на школьный двор. Иногда во время урока, когда не видел учитель, он, наклонившись над большой батареей (если она не была горячей), подтягивался к окну и мог взглянуть на свой дом.

Он обернулся к своему дому. На веранде его родители прощались с их гостем, который был для них таким авторитетом. Пожав отцу руку и приподняв шляпу перед мамой, он стал спускаться по лестнице, а они смотрели ему вслед, пока он не скрылся за углом.

Интересно, где живёт этот важный дядька, который разговаривал на одном языке с его отцом, хоть и не был его другом. Значит, отцы общаются друг с другом с помощью длинных мудреных слов. Конечно, он понимал, что их дискуссия касалась того, как облегчить жизнь трудящихся. Но вопрос в том, повлияют ли эти беседы на все дома? Ему казалось, что они должны как-то повлиять на дома, но все напрасно – все дома оставались неизменными. Многоквартирники, поднимающиеся ступенями вдоль по 173-й улице от Истберн-авеню до Уикс-стрит. Частные дома красного кирпича вдоль Истберн. Все холмы, усеянные домами, повсюду. Только школьный двор, похожий на большую прямоугольную яму, был свободен от домов.

Дэниел ждал, что мать с отцом заметят его и окликнут. Рукава отца были закатаны, а мать стояла в чулочных носках. Они повернулись и вошли обратно в дом, его рука на её плече.

Дэниел залез на школьную ограду так высоко, как только смог, хоть она была не очень-то высокой – даже ниже той высоты, до которой он мог допрыгнуть от земли. Ограда была из сетки-рабицы с ромбовидными дырками, в которые следовало вставить носки своей обуви – он хорошо знал этот приём, но пока не мог исполнить его. Повиснув на ограде, он посмотрел обратно на другую сторону улицы. У них был необычный дом – единственный на всей улице, который не примыкал к другому. С одной стороны стоял многоквартирник, а с другой – ряд частных домов. Все остальные дома были кирпичными, но их был облицован тёмно-зелёным асфальтовым сайдингом с текстурой в виде прямоугольников, чтобы смотреться кирпичным, хотя это никого не обманывало. Его можно было отковыривать так, что куски отваливались как у линолеума и на углах дома он закруглялся.

Иногда его тревожило то, как ветер мог пронестись по холму над школьным двором прямо у его дома, а во время шторма даже намочить внутреннюю стену возле входной двери. Небо здесь не защищало, оно было слишком открытым. Возникало чувство незащищённости, чувство уязвимости перед небом, обволакивающим плечи и затылок.

Ведь если твой дом не давал никакой защиты, это поистине ужасно. Впрочем теперь, после смерти бабули, в доме будет получше. Она не будет хватать его за шею, чтобы всучивать ему свои медяки. Она не будет, испытывая свои приступы, костерить его. Ему не нужно будет гадать, полюбит ли она его сегодня или возненавидит. У маленькой сестренки теперь будет своя комната, а у него – своя. Не будет больше этой умирающей сумасшедшей старой бабки, которую он видел голой в день её смерти. Она была очень белой, её волосы были расчёсаны на подушке и она не выглядела старухой. Просто лежала на кровати нагая, пока доктор слушал ей сердце. Он наблюдал это всего секунду, проходя мимо её двери в свою комнату. Эту её белизну.

Он подумал об Уильямсе. Перейдя улицу и обойдя свой дом сбоку по дворовой дорожке, он подшел к боковой двери входа в подвал, где жил Уильямс. Он храбрился, но вообще-то надеялся, что Уильямс там нет. Когда он открыл дверь, его глаза не сразу привыкли к темноте, а к тому моменту, когда он разглядел Уильямса, сам дворник уже смотрел на него. И этим голосом, таящим убийство и беду, таким глубоким, что он звучал как песня, Уильямс спросил: – Чего тебе?

В подвале пахло пеплом, пылью, мусором и зелёной отравой для мышей и тараканов, рассыпанной по углам. А ещё был запах самого Уильямса, который заполнял собой подвал словно его климат и который пугал Дэниела – подавляющий запах гари, доказывающий то, что в этом подвале царствал Уильямс, что, несмотря на то, что семья Дэниела жила в доме, но подвал принадлежал ему, Уильямсу. Это был запах его неутолимой ярости.