Сэди Миндиш проявляла упрямство. Ей казалось, что если она подойдет ко мне ещё чуть ближе, то её постигнет ужасная болезнь или внезапная смерть. Постоянно поглядывая на меня, она продолжала песочить дочь. Линда сказала что-то Дейлу, и тот, взяв старушку за руку, стал увещевать её. Наконец Сэди вытянула руку и помахала ею в мою сторону. Адвокат стоял перед ней, чтобы заслонить меня от её взгляда.

Линда подошла к террасе, ведя с собой отца за локоть.

Я сидел напротив доктора Миндиша за оранжевым пластиковым столиком. Его дочь, присев на корточки рядом с ним, спросила, не хочет ли он шоколадно-молочный коктейль. Её колени в тоненьких чулках были бледны.

– Он просто обожает эти шоколадно-молочные коктейли, – объяснила она мне и гораздо громче снова спросила отца, не хочет ли он такого коктейля.

Я наклонился вперед, опираясь руками на колени, чтобы он меня увидел. Белки его глаз были бесцветны. Ему не мешало бы побриться. Кожа его лица была густо усеяна коричневыми пятнами и родинками, а седые его волосы поредели. Глаза его глубоко запали в возрастные глазницы, заплывшие жиром и дряблой кожей. Его челюсть ходила вверх-вниз, а губы смыкались-размыкаясь со звуком падения капель подтекающего крана. И все же в нем все ещё сохранились остатки былой грубой силы, которую я помнил.

– Хэлло, мистер Миндиш, – поздоровался я с ним. – Это я, Дэниел Айзексон, сын Пола и Рошель. Дэнни, помните?

Линда, присев рядом с ним, держала его за руку. Он пытался меня понять. Его голова шевелилась как голова черепахи, вылезающая из её панциря. Он улыбнулся и кивнул. Затем, когда он глянул мне в глаза, он постепенно начал замирать, пока даже пульсация лицевого нерва не прекратилась и он не перестал улыбаться. Меня аж затошнило от вида слез, выступивших из заложенных желтых уголков его глаз. Слезы потекли по его лицу.

– Дэнни?

– Все хорошо, папа, – утешала его Линда. Она гладила его руку, а затем начала плакать. – Все хорошо, папа.

– Это Дэнни?

На мгновение он словно вернулся к жизни. В изумлении он поднял свою большую, неуклюжую руку и коснулся ею моей щеки. Он нащупал мой загривок, притянул меня к себе, и наклонившись ко мне, коснулся моей макушки своими дрожащими губами.

Недавно в Хьюстоне, штат Техас, хирурги имплантировали новое сердце в тело 54-летнего автодилера, чье собственное сердце угрожало его жизни. Однако через две недели после операции его организм отторг свое новое сердце. В Бруклине чья-то семидесятилетняя бабушка, разведенка с острым кардиозаболеванием, получила донорское сердце семнадцатилетней девушки, погибшей всего за несколько часов до этого в автокатастрофе. Бабушка прожила всего три дня, прежде чем её организм отторг свое новое сердце. Отторжение донорского сердца – это проблема, поскольку организм атакует новое сердце как и любой инородный объект, который подвергается атаке антителами организма и потому разрушается. В Лос-Анджелесе молодая женщина, которая много лет была прикована к постели и имела голубой цвет кожи, получила сердце восемнадцатилетнего баскетболиста всего через несколько минут после его смерти от кровоизлияния в мозг. Два дня спустя, розовая и прекрасная на подушках, она улыбалась фотографам. Через неделю она уже ходила, а через полгода вышла замуж за молодого врача, который проходил интернатуру в её отделении. Однако не прожив и года она умерла от отторжения своего нового сердца. Врачам ещё многое следует изучить, чтобы понять причины, почему мы отторгаем свои сердца. Да, врачам ещё многому предстоит научиться. Пожилой лавочник с Дилэнси-стрит получил новое сердце в клинике «Маунт-Синай» и отверг его лишь через несколько минут после того, как очнулся после операции. Этот процесс называется эжекцией сердца. Чернокожий почтальон из Питтсбурга, штат Огайо, получил сердце белого рабочего-металлурга, погибшего в драке в баре, но не пережил операции. Этот процесс называется дежекцией сердца. Медицинской науке ещё многому предстоит научиться.

В Атлантик-Сити, штат Нью-Джерси, врачи установили новый клапан в аппарат для перекачивания крови. Аппарат отторг новый клапан, и пациент, подключенный к аппарату, умер.

Возникли вопросы насчет табличек. Люди были в замешательстве. Все толпились вокруг, а мы сидели на чьем-то старом столе, ожидая указаний. Мистер Фишер высадил нас и сказал, что вернется. Люди стояли на коленях на полу и рисовали таблички кистями. Магазин был пуст. Какой-то дядька пилил доски и складывал их у стены. Затем у двери поднялся шум, кто-то зааплодировал, и двое дядек ворвались внутрь, смеясь, и бросили посреди пола стопки больших картонных табличек с фотографиями наших родителей. Мы с Сьюзен сели на стол, скрестив ноги, лицом друг к другу, пытаясь создать хоть какую-то крепость против происходящего. Время от времени кто-то входил, и мы, не глядя, понимали, что нас оценивают. В этом шуме кое-что было слышно очень отчетливо. «Это они? Эти бедные дети.»