Ничего ему не удалось. Ни одна из его идей никого не сплотила. Мир не вспыхнул революцией. Видимо, вопрос смягчения приговора, дающий им шанс на жизнь, полностью зависел от качества, доброй воли и манер людей, борющихся за них, а его высокая идея, видимо, была дискредитирована как политическая махинация. Словно бы случилось какое-то грандиозное сложение ассоциативной вины – мало того, что суд признал Айзексонов виновными благодаря их сторонникам, борющимся за их оправдание, так ещё и последние были опорочены, благодаря своей борьбе за Айзексонов. Истина была невосстановима. Накануне оглашения своего решения по петиции Айзексонов касательно их помилования Президент США вызвал к себе Генпрокурора США и, якобы, тот сказал ему: «Мистер Президент, эту парочку во что бы то ни стало необходимо поджарить».

Руки моего отца подняли и развели по бокам, а его запястья привязали к деревянным подлокотникам электростула, каркас которого также деревянный, хотя над его спинкой возвышается один металлический кронштейн, а его ножки прикреплены к бетонному полу ещё несколькими металлическими уголками. К этим ножкам электростула кожаными ремнями пристегнули лодыжки отца. Одним ремнем были стянуты его колени, вторым перетянута его грудь, а третьим, как филактерией, перетянута его голова. Один надзиратель осторожно снял с него очки, сложил их и отложил в сторону. Подошел другой надзиратель, окунул пальцы в банку и круговыми движениями нанес клейкую и электропроводную пасту на выбритое место на голове моего отца, затем опустился на колени и сделал то же самое с выбритым местом на икре, куда после этого были закреплены электроды.

Электричество течет по цепям. Если электроцепь разомкнута или незакорочена, то протекание в ней электротока невозможно. В процессе электроказни цепь должна быть замкнута, или, проще говоря, закорочена человеческой плотью. В момент, когда капюшон опустился на лицо отца, его губы были прикушены и он изо всех сил сдерживался, чтобы не закричать. Капюшон из черной кожи был предложен ему, якобы, в знак уважения к праву на неприкосновенность частной жизни в момент смерти. Однако не исключено, что этот капюшон надевался на голову казненному, чтобы избавить свидетелей от зрелища того эффекта как на мускулатуру и цвет его лица, так и на органы его лица, языка и глаз, который оказывал на них электроток напряжением в 2500 вольт. Руки моего отца вцепились в деревянные подлокотники электростула так сильно, что казалось, они могут раскрошить их в опилки. Этот стул должен был убивать его, но в этот момент он был его единственной опорой. Палач занял свое место за защитной стеной в своего рода нише. На стене этой ниши был большой ручной вилкообразный рубильник, который включался из верхнего положения в нижнее. Палач смотрел через стеклянную панель и следил за тем, как надзиратель наблюдает за моим отцом. Подождав ещё немного дольше, надзиратель повернулся к стеклянной панели и кивнул. Палач сорвал рубильник. Мой отец врезался в свои ремни с такой силой словно его сбил поезд. Он дергался взад-вперед, щелкая как хлыст. Кожаные ремни скрипели и визжали. С головы отца повалил столб дыма. Ужасный запах горящей плоти, экскрементов и мочи наполнил камеру смертников. Большинство свидетелей отвернулись. На цементном полу под стулом скопилась лужа мочи.

Когда электричество отключили, окоченевшее тело моего отца внезапно обмякло на своем стуле, и, возможно, свидетелям пришло в голову, что то, что они приняли за дрожащие, судорожные движения его жизни, длившиеся неведомо сколько секунд, на самом деле было картиной электротока, обычно невидимого при его движении в поле сопротивления.

Спустя несколько минут после того, как тело отца вынесли на носилках, пол помыли, замаскировав органический душок смерти аммиачным ароматом моющего средства, в камеру привели мою маму. На ней были серая, бесформенная тюремная роба и тканные тапочки. Она знала, что отец уже мертв. На её лице была тщательно выверенная ироничная улыбка. Она спокойно сверлила взглядом каждого из присутствующих до тех пор, пока тот, сдаваясь, не прятал глаза. Кое-кто из них, чуя приближающийся к нему взгляд, заранее отводил глаза. Затем взгляд моей мамы остановился на тюремном раввине. Это был тот самый тип, от услуг которого она отказывалась последние сорок восемь часов. – Я не хочу видеть его здесь, – заявила она. Раввин в талите и ермолке направился к двери. Прежде чем он ушел, моя мама крикнула ему вслед: «Пусть этот день станет бар-мицвой для моего сына. Пусть наша смерть станет его бар-мицвой.» Позже раввин сказал, что не расслышал этого замечания, мол, её голос в тот момент был не очень-то громок.

Моя мама повернулась спиной к электростулу, отвергнув любую помощь. Она обняла надзирательницу, которая два года охраняла её в одиночку в женской камере смертников и они стали уже близкими подругами. Надзирательница заплакала и выбежала из камеры казни. Моя мама, по-прежнему с этой своей странной улыбкой на лице, села на электростул, наблюдая за тем, как её пристегивают к нему словно авиапассажира перед полетом. В момент, когда капюшон опустили ей на глаза, они были открыты. Когда же оператор сорвал рубильник, тело мамы охватили те же конвульсии со звуками жужжания и шкворчения, которые присущи процессу электродугового разряда. Затем подачу тока прервали, и доктор, подойдя к обмякшему телу, послушал на нем сердцебиение стетоскопом. На его лице возникла мина смятения. Оператор электростула вышел из своей кабинки, и они посовещались. Начальник тюрьмы был крайне взволнован. Три репортера переговаривались шепотом, выражая тревогу. Оператор снова вернулся в кабинку, снова получил сигнал и снова врубил ток. Позже он сказал, что первой «дозы» для убийства моей мамы, Рошель Айзексон, не хватило.