Брать с собой на этот митинг Филлис я не хотел. И не только из-за присутствия там таких элементов опасности, как толкучка и агрессия. Дело в том, что теперь я решил поучаствовать во всем происходящем, и то, как у меня это получится – то ли неуклюже, то ли неумело, то ли трусовато, если не сказать, напустив в штаны, – вызывало мое нежелание брать её с собой. Но где там, стоило мне лишь заикнуться ей об этом, как она впала в эту свою прежнюю заморочку, предъявляя мне, что я снова её «ограничиваю». Это было неправдой, ибо я вовсе не хотел, чтобы она это испытала. Впрочем, тут я представил себе свою поездку в полном одиночестве в это «сердце тьмы», через все эти границы и контрольно-пропускные пункты, и возможность поболтать с женой показалась мне очень даже привлекательной. Итак одним свежим солнечным утром в конце октября 1967 года все мы втроем отправились в путь. Я вложил в эту поездку 180 баксов. Тормозные колодки на передок, пара новых покрышек, новые свечи, регулировка движка, все на эту компактную стильную машинку Вольво. Вокруг нас на дороге было много тачек со знакомыми личностями, сидевшими в их салонах по пять-шесть человек. Всюду на автостраде гудели клаксоны и люди в легковушках, обгоняя грузовики, махали друг другу руками и прижимали два поднятых пальца к окнам. И все же, не покидало ощущение, что это была поездка через границы и контрольно-пропускные посты. Ощущение приезда в некое «сердце тьмы».

В этой столице с широкими улицами, белыми мраморными памятниками и общественными лужайками – ощущение чужой страны.

– Мне одному это кажется? – спрашиваю я.

– Думаю, это кажется всем, кто приезжает сюда на уикенд, – ответила мне Филлис.

Здесь требуется большая осторожность. Нужно ехать медленно, крепко держа баранку. В одном из этих общественных зданий находится знаменитый музей криминалистики, где представлены следующие экспонаты: Фотографии супругов Айзексонов в наручниках. Коротковолновый радиоприемник из лавки «Айзексон-Радио: Продажа и ремонт». Стоматологический рентгеновский снимок, смонтированный как фотоплёнка «Кодахром» на светлом экране. Мимо снуют интуристы. В другом общественном здании, якобы, хранится досье, которого никто никогда не видел.

Мы подъезжаем к обозначенной церкви, паркуемся и присоединяемся к остальным участникам. Так тихо начинается наш «Антипентагоновский уикенд» в пятницу днем. Пока лишь несколько сотен человек начинают марш от подвала церкви ко входу в Министерство юстиции. Наша процессия растягивается на пол километра. Фотокорреспонденты, пятящиеся перед нами, снимают наши лица. Стернлихта в толпе пока не видать. Вдоль дороги под теплым солнцем вашингтонские копы на мотоциклах с колясками мурлычут что-то себе под нос. Это больше смахивает на демонстрацию интеллигенции. Здесь полно университетских поэтов, средневозрастных издателей в твидовых костюмах, ученых со своими женами и пышных церковных дам в мокасинах. Патлатые студенты в джинсе скандируют: «А НАМ ПЛЕВАТЬ – НЕ ПОЙДЕМ ВОЕВАТЬ!» Пока что это мирное, организованное шествие под ярким солнцем. Я шагаю с малышом Полом на руках, а Филлис, улыбаясь, идет со мной под руку. Демонстранты воодушевлены осознанием своей сопричастности к чему-то важному. Старые приятели судачат на ходу. Процессия растягивается все дальше.

Мы беседуем с профессором Сукеником, примкнувшим к нам. Обладая тонким чувством такта, он не спрашивает меня об успехах в моей диссертации. Мы подходим к Министерству юстиции, на ступенях которого, установлен микрофон для выступлений. Копы, охраняющие наше право на собрания, стоят на входе в Министерство для гарантии того, что мы останемся снаружи. Репортеры фотографируют наши лица. Четверо юных американских нациков в нарукавных повязках со свастикой осыпают нас бранью. Таков уж их удел – осыпание врагов бранью. Когда начинаются выступления, я нахожу местечко, где мы можем сесть. Пока Филлис кормит малыша, я брожу вокруг толпы демонстрантов, от солнца в тень и от тени на солнце. Я вижу здесь доктора Спока и капеллана Йельского университета. Сегодняшняя демонстрация – это акт гражданского неповиновения. Молодые парни выбрасывают свои призывные повестки, а взрослые, помогая им, становятся их пособниками. Арест всех их неизбежен. На ступеньках сидит писатель Норман Мейлер, слушая выступающих. На нем темный костюм и жилет. Он наклонен вперед – левый локоть лежит на левом колене, а правый кулак – на правом. Позади него на глубоком каменном подоконнике окна цокольного этажа Министерства восседает Роберт Лоуэлл в позе ангела. Я наблюдаю, как он курит, поджимая свои очки к переносице. Я наблюдаю его в процессе сочинения своих стихов.

Наступает кульминация этой драмы и представители сотен студентов со всей страны бросают их повестки в мусорный мешок. Раздаются аплодисменты. Остальным присутствующим из толпы предлагают также поступить со своими карточками, что многие из них и делают. Пробившись сквозь толпу, я тоже бросаю свою карточку в мешок, после чего называю свое имя в микрофон – «Дэниел Айзексон», хотя моя карточка оформлена на имя Дэниела Луина. Мои уши горят от внутреннего прилива праведного страха. Какое притворство. Но ведь я пришел сюда, чтобы поучаствовать в происходящем здесь.

Итак мешок с повестками доставлен в Министерство юстиции, демонстрация заканчивается, и, кажется, что кроме самой демонстрации, ничего не произошло.