Надзиратель снова глянул на Эшера, который встал и подошёл ко мне сзади. Видимо, он кивнул надзирателю, поскольку он быстро наклонился ко мне и похлопал по карманам моей куртки.

– Теперь её, – скомандовал я.

Он слегка коснулся подола пальто Сьюзен, затем выпрямился у самой стены, сложил руки на груди и перестал обращать на нас внимание.

Маму все не приводили к нам и Сьюзен от нетерпения стала ходить по периметру комнаты, обмеривая каждую стену шагами. Когда она подходила к надзирателю, то просто огибала его так, словно он был выступом стены. Я же, заняв свое место у окна, задался вопросом, зачем они построили эту тюрьму так близко к реке, ведь ей только того и надо было, чтобы узники сбегали отсюда. Если бы у меня было достаточно времени, я бы нашел способ, как раздобыть или связать достаточно длинную веревку, перепилить прутья так, чтобы никто не узнал, и перелезть через забор. Со временем я бы всему этому научился. Я бы спустился со стены, перелез бы через колючую проволоку и побежал бы к реке. Как только я добирался бы до реки, меня уже никто бы не поймал. Я слышал собственное дыхание, когда бежал. Я чувствовал, как холодная вода поднимается вокруг меня, когда я вхожу в реку, а затем согреваюсь, когда плыву вниз по течению мощными гребками, которые становятся ещё сильнее от течения. Холод позднего дня касался холмов. Небо незаметно темнело. Я плыл в сторону Нью-Йорка. Река почернела. Картина в этом зарешеченном окне была абсолютно неподвижна. Ничто не шевелилось. Запыленное окно замерло в абсолютной неподвижности.

Тут вдруг до меня доходит, что уже несколько минут как за мной наблюдает тихонько вошедшая в кабинет мама. Будучи такой же безмолвной, как камни этого Корпуса смерти, она молчаливо следит за шагающей по комнате Сьюзен и за погруженным в свои раздумья мною. У меня сохранились письма родителей о том, как они всю эту неделю переписывались в ожидании нашего визита и готовили правильный образ своего представления. Они должны быть спокойны, собраны, веселы, деловиты. Они будут отвечать на наши вопросы честно и без тревоги. Они будут учить нас на собственном примере, как надо жить в этом Корпусе смертников.

Так уж вышло, что Сьюзен, подбежав ко мне, взяла меня за руку и тогда я тоже увидал маму. Теперь мы вместе с ней стояли у окна и смотрели на неё.

Она стала меньше. На ней было серое мешковатое платье и домашние тапочки. Волосы её казались короче. Она была худой и очень бледной, почти восковой. Она смотрела на нас с выражением на лице, не то радости, не то ужасной боли, не могу понять, но так пристально, что я не мог встретиться с ней взглядом. Я крепко зажмурил глаза, а когда смог снова открыть их, то увидел, что она прижала пальцы к вискам с такой силой, что уголки её глаз растянулись в щелки.

Сьюзен раздавливала мне пальцы.

– Гляньте-ка, – сказала мама. – Вы оба такие уже большие, что я вас не узнаю.

– Мы вам свои фотографии присылали, – сказал я.

– Знаю, знаю. И я обожаю эти фотографии. Они у меня приклеены к стене, и я могу видеть их постоянно, даже когда ложусь спать.

– В твоей камере?

– Да.

– Мы можем туда пойти?

Она взглянула на надзирателя, который стоял там так, словно ничего не видел и не слышал. Она улыбнулась. – Боюсь, они этого не позволят, – сказала она. Но у меня было ощущение, что она здесь главная, а надзиратели – словно слуги, которые о ней заботятся.

– Не хотите обняться со мной? – спросила мама.

Переглянувшись, мы с сестрой поплелись через комнату к маме, где, нехотя стояли перед ней, пока она, присев, поочередно обнимла каждого из нас. Мы были скованны как бревна. Её объятия не вызывали у нас тех прежних чувств, которые прежде вызывала наша мама. И пахла она как-то не так.

– Вы так выросли. Вы стали такими красивыми, ну просто чудо-дети. – Она накрасила губы красной помадой, от которой её лицо казалось ужасно бледным. Её запавшие глаза ярко горели из глубоких глазных впадин.

– Когда вас убьют? – спросила Сьюзен.

– О, они этого не сделают. Они просто любят говорить это. Конечно же, дядя Джейк рассказывал вам об апелляциях, о других судьях, которые должны перепроверить доказательства против нас. Всё это занимает время, понимаешь. Но пока что нам это не грозит.

– А что, если они всё-таки убьют вас? – спросила Сьюзен. – Как они это сделают?

– Ну, дорогая, то, как они это делают, называется казнью электротоком, которая очень безболезненна. Эта процедура проходит очень быстро и совсем не больно. Но давайте не будем об этом. Вам не жарко? Снимите пальто, дайте мне посмотреть на вас. Вы очень хорошо одеты. Как вы прекрасно выглядите. Вот, у меня есть для вас кое-что.

Из своих карманов она достала два шоколадных батончика «Милки-Вэй» по одному для каждого из нас.

Мы сели за стол и стали есть свои батончики, а она, сидя на стуле между нами, прикасалась к нашим головам, ногам и плечами. – Глянь, каким ты становишься плечистым, – сказала она мне. Она казалась сейчас совершенно счастливой.