Мальчик застыл от ужаса, не зная, что сказать. Младшенькая девочка продолжала смотреть на судью, не в состоянии произнести ни звука.

– Я уверен, что вы можете сказать нравится ли вам какое-то место или нет. Ну, нормально ли там к вам относятся? Счастливы ли вы там? Или вам хотелось бы жить в каком-то другом месте?

– В другом месте, – ответил Дэниел. – Мы хотим жить дома.

Эшер помотал головой и что-то сказал на идише, а затем они с судьёй начали спорить. Глаза у судьи были карие, но с бледно-голубой каемкой вокруг зрачков, и его веки нависали над глазными яблоками словно карнизы. Говоря с Эшером, судья не сводил глаз с детей, а они – с него.

Вдруг он встал и вышел.

– Пойдёмте к нему в кабинет, – сказал Эшер, поставив нас перед собой и подталкивая к двери.

Мы оказались в кабинете с мягким серым ковром, большим рабочим столом, чёрными кожаными креслами и чёрным кожаным диваном. В книжных шкафах со стеклянными дверцами стояли книги. Мы сели на большой кожаный диван, Эшер – на одно из кресел напротив нас, а судья – на второе. Судья, сняв с себя черную мантию, стал казаться меньше. По бокам его розовой головы торчали седые пряди волос. На нем был легкий твидовый костюм с жилетом, который был настолько тесным, что пуговицы расходились, образуя эллиптические зазоры, сквозь которые просвечивала белая рубашка. Он был немощным человечком и чтобы перекласть одну ногу на другую, ему приходилось помогать себе руками – брать ногу под коленом, поднимать и переносить её над вторым коленом.

– Ага, вот мы все и в сборе, – сказал он.

В другую дверь вошла седая дама и подошла к нам с двумя бутылками газировки в руках. На её шее висела цепочка с очками. Вручив бутылки нам, а судье – сдачу, она вышла из комнаты. Судье пришлось разъединить свои ноги, чтобы положить сдачу себе в карман.

В бутылках была кока-кола. Однажды папа сказал мне, что она разрушает зубы. Мол, если положить в стакан с кока-колой зуб, то он растворится. Дома мы её никогда не пили.

– Здесь получше, не правда ли? – говорит судья. – Когда мы разговариваем все вместе здесь, а не там, в зале. Так, мистер Эшер сообщил вам мое имя?

– Судья Гринблатт, – промямлил Эшер.

– Верно, судья Гринблатт, – сказал судья, как будто это мы назвали его имя. – И я назначен государством судьей Ювенального суда, чтобы обеспечить детям, оказавшимся по той или иной причине в трудной ситуации, наилучшие условия жизни. Вы это знаете.

– Они понимают, – сказал Эшер. – Оба они умные дети.

– Я это вижу, – сказал судья. – Я это вижу очень ясно.

Бедра Сьюзен прилипали к кожаной подушке дивана. Она постоянно поднимала ноги со звуком похожим на отрывание скотча с кожи.

– Итак, у нас проблема, – сказал судья, – которая заключается в том, что при сложившейся ситуации решить, что для вас лучше – остаться в Приюте или переехать в некий частный дом, чтобы жить в семье, как и положено детям. И чтобы быть максимально справедливым, я хотел бы узнать, что вы, дети, думаете по этому поводу.

– Извините, – сказал Эшер. – Им следует сообщить, Ваша честь, мнение их родителей по этому вопросу.

– Мы не будем их направлять, мистер Эшер, – сказал судья, глядя на меня, держа руку между скрещенными коленями.

– Я согласен с этим, – сказал Эшер. – Нельзя детям указывать, как, по мнению кого-либо, они должны жить. Даже если это судьи Федерального округа, – добавил он после недолгого раздумья.

– Что ж, дети, я жду вашего ответа, – сказал судья. – Вы понимаете, – сказал он, снова обращаясь к Эшеру, – меня волнует только то, что происходит здесь, в этой комнате. Хотя в вашем поведении я чувствую намек на мое братство с одним судьей Федерального суда.

– О нет, это не так, – сказал Эшер. Он выглядел искренне потрясенным.

– Я не чувствую себя обязанным защищать судебную систему этого человека, – сказал судья. – И меня возмущает давление, которое я чувствую с вашей стороны.

– Это был долгий и удручающий процесс, – сказал Эшер. – Мне несладко и хотелось бы из всех судебных решений услышать хотя бы одно в пользу ходатайства защиты.

– Дорогой Эшер, эти дети вовсе не подсудимые!

– Конечно же – подсудимые, – сказал Эшер, поднимаясь на ноги и начиная бродить по кабинету. – Их родители ещё живы. У них ещё есть надежда. Надежда на воссоединение семьи.

– Я всего лишь задаю вопрос.

– На который уже дан ответ. Да простит меня Всевышний, если вы не можете вернуть этим детям своих родителей, то хоть не навязывайте им приемных.

– По вашим же собственным словам, около десятка семей предложили свои дома. И все они, надо полагать, полны сочувствия, не так ли?

Эшер лишь шумно выдохнул и хлопнул себя по бокам.

– Вы хоть знаете, какова жизнь в казенном учреждении? – спросил судья. – Вы думаете, что в городских бараках детей ждет что-то хорошее в течение многих месяцев, а то и годов? И это в лучшем случае. А ведь были ещё случаи побегов.

– Всего один случай.

– И этого достаточно. А вот вы, по-моему, разыгрываете мелодраму.