На рассвете Гарри бодро прогуливается по территории Белого дома. Некто, Бирнс, рассказал ему, в каком ужасном состоянии находятся русские на тот момент, когда Соединенные Штаты являются самой могущественной страной в мире. Стимсон, мол, потерял былую хватку. Он хочет заключить с Россией прямой договор, по которому мы снимем с вооружения наши атомные бомбы и прекратим их производство при условии, что она ( вместе Британией) сделают то же самое, и что три эти страны согласятся не использовать атомное оружие до тех пор, пока все трое совместно не примут такого решения. Идея его состоит в том, чтобы уступить военное преимущество, которое, мол, все равно является вопросом времени, ради заключения международной сделки, которая даст хоть какой-то шанс не только сохраниться самим, но и спасти цивилизацию, и не на каких-то пять или двадцать лет, а навсегда. На рассвете Гарри бодро прогуливается по лужайкам Белого дома и размышляет: «Да, слишком долго здесь хозяйничал Стимсон. Вместе с президентом, в смысле, Франклином Рузвельтом. Эта парочка. В отношении Стимсона возникает подозрение, что он утратил для нас свою полезность. Вместо того чтобы думать о наших интересах, он думает о человечестве. Пусть лучше он заставит Джо Сталина задуматься о человечестве.»

Словно бы в подтверждение того, насколько не прав Стимсон, сами русские подают в ООН проект договора, близкий к пректу Стимсона. А посему наш меморандум от 2 сентября на имя Генсека ООН подан: Президент Гарри Трумэн и его госсекретарь Бирнс из Южной Каролины, будут использовать бомбу так, как и следует. Ослабленная войной и обезлюдневшая Россия кажется шатким медведем, которого можно повалить. Надо просто не давать ей ничего, на что можно было бы опереться. Через месяц после смерти Рузвельта все поставки и финансирование по программе лендлиза российскому союзнику внезапно и без предупреждения отменяются. Лео Краули, администратор Трумэна по иностранным экономическим делам, рассказывает конгрессменам теорию, лежащую в основе этого шага: «Если ты создаешь в чужих странах хорошие правительства, то автоматом получаешь наилучшие для себя рынки». Если б у тебя перед носом стояла такая же сладкая киска, ты б тоже забыл о грамматике.

Нет никаких доказательств того, что даже до окончания войны против Германии и Японии политика сосуществования с русскими всерьез рассматривалась, не говоря уже о том, чтобы быть проверенной на практике. Ложное общественное представление о Ялтинской конференции. Глубокое смешение дипломатии и политики умиротворения. Дипломатия в формулировках Трумэна, Бирнса и Ванденберга рассматривается не как средство создания условий мирной послевоенной разрядки с Советами, а как средство навязывания им американского мира. Анализ историка У. А. Уильямса показывает, что, вспоминая Великую депрессию, американские лидеры обеспокоены послевоенным экономическим спадом. Решение заключается в обеспечении зарубежных рынков для американских товаров. Это традиционное решение для обеспечения американского процветания. Многие называют это по-разному, но Государственный департамент называет это политикой «открытых дверей».

Мы можем предпочесть более примитивный анализ: когда вы побеждаете врага, вы должны съесть его сердце. Таким образом ваша победа записывается в анналах богов. Таким же образом боги обеспечивают продолжение своего развлечения: вы съели сердце своего врага, так что не следует больше говорить о его существовании – за исключением того случая, когда он переселился в вас самих.

Дэвид Горовитц в своей книге «Колосс свободного мира», цитируя П. М. С. Блэкетта, другого историка холодной войны, демонстрирует, что Советы сокращают численность своих сухопутных войск в сравнении с нашими: «С учетом своих потенциально враждебных границ в Европе, на Ближнем и Дальнем Востоке их численность сократилась на 25 % к уровню 1945 г. Мы же, при наличии атомной бомбы и отсутствии угрожающих границ, сократили эту численность только на 13 %.»

На встрече в Потсдаме русские заявляют американцам, что им нужны репарации от Германии, предпочтительно в виде оборудования для тяжелой промышленности, чтобы восстановить свою разрушенную экономику и уменьшить вероятность будущих немецких вторжений, поскольку Германия теперь является страной, к которой у неё есть исторические основания относиться с болезненным подозрением и смертельным страхом. Американцы отвечают, что это исключено. На этот момент у медведя нет никаких козырей. Однако искусство заключается не в том, чтобы ничего не давать противнику, ибо, ничего не давая, он ничего не теряет, вступая в войну. Искусство состоит в том, чтобы ничего ему не давать, но при этом создавать у него иллюзию, что вы что-то ему даете. Джеймс Бирнс из Южной Каролины это знает. Вот один из величайших моментов в международных отношениях. Молотов и Сталин сидят бесстрастно в своих плохо сшитых костюмах. Они не позволяют себе роскоши ярости. Они – правители огромной, жестокой многонациональной державы, скованной льдом, чья главная индустрия – смерть, чье единственное изобилие – ужасная смерть. Бирнс открывает свою дорожный саквояж. Он понимает, что все эти помощники, переводчики, надзиратели, микрофоны, наушники и ряды переговорщиков за столом – ничто. Он понимает, что угли в камине остывают. И пока Гарри Трумэн рядом с ним барабанит пальцами, имитируя артиллерийский огонь, а на очках Гарри сверкают клубы искр и дыма, он с любовью достает из своего коврового мешка образец блестящей ткани, чтобы показать его на глаза этих дикарей. Так всегда поступали с дикарями – с помощью блесток и безвкусного дизайна. «А что это?» – спрашивают они, когда он, склонив свою шею южного аристократа, просит их пощупать ткань.

Молотов: Я так понимаю, секретарь Бирнс, вы имеете в виду предложение о том, чтобы каждая страна получила репарации из своей собственной (оккупационной) зоны.

Бирнс: Да.

Молотов: То есть это предложение будет означать, что каждая страна будет иметь полную свободу действий в своей зоне окупации и будет действовать совершенно независимо от других?

Бирнс: По сути, это так.