Барки с провиантом подходили по две и по три в день, и с восьмого числа палуба у нас не пустела вовсе. Тали скрипели с рассвета, Любушин охрип, Евдокимов охрип тоже, и по всему шкафуту стоял тот особенный крик, который бывает, когда сто человек торопятся.

Я ходил и смотрел, потому что теперь это было моё дело.

Сухари в мешках, солонина в бочках, крупа, горох и масло. И вода, бочка за бочкой, потому что воды на два года нужно столько, что мне делалось страшно.

А потом я увидел, как поднимают бочки, от которых потянуло кислым.

Я подошёл ближе, поглядел на клеймо и на минуту онемел.

Квашеная капуста.

Не бочка и не две. Целый ряд, и за ним катили ещё.

— Арсений Кузьмич, — окликнул я баталёра. — Это чего у вас?

— Капуста кислая, — буркнул Любушин, не отрываясь от своей описи. — Не мешайте, господин подлекарь.

— А много ли берут?

— Много. Ещё две барки придут.

Я отошёл к борту и, признаться, постоял там дольше, чем следовало.

Ай да Василий Михайлович. Капитан наш, Головнин, просто молодчина, иначе и не скажешь.

Я ведь готовился воевать. Я в первый же вечер после того, как разобрался в своём положении, написал во второй тетради целый лист про цингу и приготовился ходить и просить, и объяснять, и получать отказы, и обходить сбоку.

А капитан уже всё продумал, всё взял.

Дальше пошло ещё лучше. За капустой я разглядел бочонки с сушёными кореньями, кадки с кислой закваской, вязанки хрена, бочонки с патокой и, отдельно, в соломе, штофы с лимонным соком.

Всё, что этот век знал против цинготной болезни, было тут.

И знал это капитан не от меня и не от лекаря. Он ходил вокруг света, он читал англичан, он помнил Кука, у которого за первое плавание не умер от цинги ни один человек, и это в те времена считали чудом. Головнин просто взял и повторил, потому что был не дурак и своих людей терять не собирался.

Стало быть, вот откуда трое из ста тридцати.

Я стоял у борта, глядел на бочки и заново обдумывал свою задачу. Планка, которую я себе поставил, оказалась выше, чем я думал вчера. Тут не надо было прибавлять к пустому месту. Тут надо было прибавлять к хорошо сделанной работе, а это куда труднее.

Ну и славно. Значит, поищем, где у неё дыры.

Дыры нашлись, и нашлись быстро, потому что я знал про эту капусту то, чего не знал никто на рейде.

К вечеру я подловил Любушина, когда он присел на кнехт с описью на коленях.

— Арсений Кузьмич, дозвольте три слова про капусту.

— Ох, — сказал баталёр. — Я так и знал.

— Три слова, и ухожу.

— Ну?

— Первое. Как её выдавать станете?

— Как положено, — он пожал плечами. — Коку в котёл, кок в щи, щи на артель.

Вот оно. Первая дыра, и самая большая.

— Арсений Кузьмич, часть надобно выдавать сырой.

Любушин поднял на меня глаза.

— Это как сырой?

— А так. Холодной, из бочки, с рассолом. И рассол не сливать, он тоже в дело.

— Кто ж её сырую есть станет?

— Станут, ежели дать, — я присел рядом. — Слушайте, тут вот какая штука. В кислой капусте сила против цинготной болезни есть, покуда её не варили. А в котле она эту силу теряет почти всю. Сваренная капуста нам живот набьёт, а от цинги не убережёт.

Баталёр посмотрел на меня, как смотрят на человека, сказавшего явную глупость.

— Откуда ж вы это взяли?

Вот это был правильный вопрос, и заранее я на него ответа не приготовил.

— В книгах писано, — сказал я. — Англичане про то давно знают. Оттого у Кука в первое плавание от цинги не помер ни один человек, и на флоте про то знают все. Он капусту кислую возил бочками и велел её команде есть всякий день.

Тут я не рисковал ничем. Про Кука на флоте знал всякий, кто хоть раз слышал разговор офицеров.

— Гм, — сказал Любушин. — А второе слово?

— Второе. Есть её надобно с самого начала. С первого дня, как выйдем.

— Так на кой? — искренне удивился он. — Её беречь надо. В море-то оно всякое бывает, а как до Горна дойдём, тогда и…

— Вот к Горну она и станет пустой.

— Как пустой?

— А так, — я показал на бочки. — Сила из неё уходит со временем, а в тепле уходит вдвое скорее. Мы через два месяца в тропики придём, там в трюме будет жара. И то, что вы бережёте на Горн, доедет до Горна кислой водой, от которой пользы ноль. Есть надо теперь, покуда крепка.

Любушин задумался.

Он был человек не глупый и в своём деле дотошный, и я видел, что он всё это укладывает по своим полкам.

— И третье слово, — сказал я. — Самое важное. Надобно, чтобы её ели.

— Коли дадут — съедят. Сами же сказали.

— Дать надо с умом. Так просто не съедят, Арсений Кузьмич, — я поглядел на него. — Матрос траву не любит. Матрос любит солонину, кашу и хлебное вино. Дайте ему миску кислой капусты, он половину вывалит за борт, а вам скажет, что съел. У вас в описи всё сойдётся, а в море дёсны поплывут.

Вот тут баталёр наконец нахмурился по-настоящему, потому что я заговорил на его языке.

— Это как же тогда?