— Ещё как бывает, — я пожал плечами. — Ежели я вас выдам, вас отдадут под суд, и лет вам будет столько, что сын ваш до места так и не дойдёт, потому что никто к себе не возьмёт сына вора. А хинной коры от этого у меня на шлюпе не прибавится. Мне надобно, чтобы кора была на борту двадцать шестого августа, а не чтобы вас судили.

Завалишин смотрел на меня долго и странно.

— Сколько вам лет, Вершинин?

— Двадцать четыре.

— Врёте вы всё, — сказал он утомлённо. — Двадцать четыре ему. Зато рассуждаете-то как хитро!

Согласился он не сразу. Сперва торговался со мной за сроки, потом за то, чтобы про опий не поминать в описи отдельно, потом махнул рукой.

А когда я уже уходил, он окликнул меня от столика.

— Вершинин.

— Слушаю.

— Вам ведь деньги нужны.

Я обернулся.

— Не мне. За известь остаток доплатить, из Петербурга пришла.

— Один чёрт, — он поморщился. — Есть тут человек один. Купец, Аникеев Пров Данилович, у него склады на Цитадельской. Хворает третий месяц и лекаря к себе не пускает, потому что боится. А хворает крепко, я его видел мельком.

— Чего же он боится?

— А того, что купец, — Завалишин впервые за весь разговор поглядел на меня почти по-человечески. — Ежели по Кронштадту пойдёт, что Аникеев при смерти, ему завтра же по всем счетам предъявят, и кредиту конец. Он потому и лежит один, и знахарок к себе водит тайком.

— Отчего вы мне это говорите?

Лекарь пожал плечами.

— Оттого, что вы всё едино узнаете. И оттого, что мне нынче противно за себя. Раз уж так вышло… Это единственное, что я могу сделать для вас. За молчание. Сам я туда не пойду. Меня он знает и не станет показываться. А вот вы… Может быть, вас послушает.

И эта плата за молчание оказалась для меня тем, что я так долго искал.

Пациент, который может мне заплатить. Ведь именно в деньгах я нуждаюсь больше всего.

Что ж…

Хоть за это Ивану Ивановичу Завалишину я готов сказать «спасибо».

***

Аникеевские склады я нашёл на другой день к вечеру.

Дом стоял тут же, при складах, каменный, солидный, с крыльцом под навесом. Приказчик впустил меня не сразу и провёл через двор, оглядываясь.

Купец лежал в жарко натопленной комнате, хотя на дворе стоял август.

Я увидел его и сразу отбросил половину своих догадок.

Передо мной лежал крупный человек, по которому ясно читалось, что ещё недавно он был вдвое крупнее. Кожа висела. Лицо серое, губы сухие, и он всё время их облизывал. На столике возле кровати стоял большой жбан с квасом, а рядом — второй, пустой.

— Садитесь, — сказал он хрипло. — Только уговор: что тут увидите, то меж нами и останется.

— На том стою всегда.

Я подсел и начал спрашивать.

Пьёт он много, и всё ему мало. К утру жбан пустой, а во рту суше прежнего. Встаёт ночью по нужде по три-четыре раза, и мочи идёт много, а не мало. Худеет с весны: кафтан пришлось перешивать дважды, и это при том, что ест он за двоих, а иной раз и за троих.

Жалуется на слабость, ноги гудят. Зрение стало садиться, буквы в счетах плывут, и он уже месяц счета не читает, отчего у него в делах беда.

— И вот ещё, — сказал Аникеев и с трудом отвернул одеяло. — Погляди-ка.

На бедре у него я увидел чирей величиной с яйцо, багровый и с ободком, а рядом два зарубцевавшихся следа от прежних.

— Третий за лето. Как один пройдёт — другой вскочит. И заживает подолгу, месяцами.

Я осмотрел его всего.

Кожа сухая, шелушится. Расчёсы на голенях, потому что чешется, а отчего, он не знает. Стопы холодноватые. Дыхание было с особым, чуть сладковатым душком; я уловил его, наклонившись близко, — и у меня всё встало на места.

Диагноз сложился сам, и никаких затруднений он не представлял.

В моё время такому больному взяли бы каплю крови из пальца, и через минуту прибор показал бы цифру, и цифра эта была бы страшная. Здесь у меня не было ничего, кроме глаз, носа и рук. И этого хватало, потому что болезнь была старая, как мир, и описана ещё греками.

Сахарная болезнь. Мочеизнурение, как её тут называют.

А в моём времени звалось это сахарным диабетом.

Тело не умеет взять из пищи сладкое, и оно ходит в крови, отравляя всё подряд. Человек ест и худеет. Пьёт и не может напиться, потому что вода уходит с мочой, унося с собой сахар. Раны не заживают, потому что в такой крови всякая зараза живёт как в бане, а чирьи садятся один за другим. И глаза садятся тоже.

Одно мне надо было проверить, и проверить это я мог только собственным носом.

— Пров Данилович, дозвольте послушать вам грудь. Дышите ровно и не спешите.

Он послушно задышал, а я наклонился близко и не столько слушал, сколько нюхал.

И вот тут я его поймал.

Тот сладковатый душок, что я уловил сперва мельком, теперь почуял яснее. Не слишком яркий, но чувствовался. Ни на что он не похож, и всякий, кто хоть раз его встретил, узнает после хоть с закрытыми глазами. В моё время его сравнивали с прелыми яблоками, и сравнение это вернее прочих.

Дальше я прошёлся носом там, где никто не нюхает.

Понюхал рубаху под мышками. Понюхал расчёсы на голенях и повязку, которой был обмотан чирей.