— Выдавать в артель наравне с прочим довольствием. Не «кто хочет», а положено. И чтобы боцманматы глядели, что съедено.

— Так это не моя часть! — вскинулся Любушин. — Порядок раздачи не мною ставится!

— Знаю, — я поднялся. — Оттого я к вам и пришёл, а не к капитану. Вы скажете шкиперу, шкипер скажет старшему офицеру, а те уж как рассудят.

— А мне-то в этом какой интерес?

— А вот какой. Ежели мы к Горну придём с полными бочками нетронутой капусты, которая перекисла и стала негодна, кто её списывать будет?

Любушин открыл рот.

— Я, — сказал он мрачно.

— Вы. И за борт её выкинете вы, и в книгу запишете вы. А ежели её съедят по дороге, то в книге у вас будет расход по норме, а не порча. Вам же и спокойнее.

Баталёр посидел, поскрёб бакенбарду и вдруг усмехнулся.

— Ох и хитёр вы, господин подлекарь.

— Я не хитёр. Я просто считаю хорошо.

— Про сырую скажу шкиперу, — решил он. — И про то, чтобы с самого начала, тоже. А насчёт того, чтобы глядели, кто съел, — это уж вы сами. Я в артельные дела не полезу.

— И на том благодарствую.

Вышло великолепно.

Я шёл к трапу и был вполне доволен собой. Наука тут ни при чём. Тут всё дело в том, чтобы найти человека, которому твоя правда чем-нибудь выгодна.

***

Пятнадцатого числа мне понадобилось на берег, а увольнение давал Завалишин.

Собирался он сам, я застал его уже в шинели. Он перекладывал бумаги в свою кожаную папку и мыслями был уже не здесь.

— Иван Иванович, дозвольте на берег после полудня. К вечеру ворочусь.

Он замер.

— Опять?

— Так точно.

— Вы, Вершинин, на берегу третьего дня были. И до того были, — он не поднимал головы. — У вас в лазарете двое лежачих, а вы всё по гаваням шляетесь.

— Больные под присмотром, Владимир Гаврилович при них.

— Владимир Гаврилович, — повторил лекарь.

И вот тут он поднял на меня глаза, и я увидел то, чего раньше не видел так ясно.

— А скажите мне, любезный, — сказал Завалишин очень спокойно. — Вы к экзамену готовитесь?

Вопрос был неожиданным, и я на секунду растерялся.

— К какому экзамену?

— К лекарскому, к какому же ещё, — ответил он. — Вы ведь подлекарь. Вам курс кончить да экзамен сдать, и будете лекарь. Через год-другой, а то и раньше, коли за плавание выслужитесь.

— Об этом покуда рано говорить.

— Рано, — согласился он. — А только вы об этом думаете, я вижу. И книжки ваши немецкие, и выстукивание, и ревизии эти ваши, и рейка эта в трюме. — Он усмехнулся, и усмешка вышла нехорошая. — А курс-то вам где кончать, Андрей Ильич? — спросил он вдруг совсем мягко. — В Петербурге. При Медико-хирургической академии. Год, а то и два, и всё на берегу.

Я поглядел на него.

— Я на берег не собираюсь.

— Мало кто собирается, — сказал Завалишин. — Владимир Гаврилович двадцать лет фельдшер и фельдшером помрёт, у него другой дороги нет. А у вас есть.

Так вот в чём дело…

Я стоял и наконец понимал то, что должен был понять ещё месяц назад.

Всё это время я думал, будто он меня презирает за прежнего Вершинина. За обморок при ампутации, за проспанный смотр. Мне так и говорили, и я так и принял.

А дело было проще и куда неприятнее.

Он звал сюда Скородумова вовсе не за то, что тот лучше работает. Он звал его потому, что фельдшер ему не ровня и никогда ровней не станет. Фельдшер не сдаст лекарского экзамена, не получит чина, не сядет на его место и не станет спорить с ним о методе как равный.

А подлекарь может. Я стою на той же дороге, что и он сам, только на двадцать лет позади.

Отсюда и рапорт. И «мебель». И запрет прикасаться к больным.

— Ступайте, — сказал Завалишин, придвигая к себе лист. — До вечерней зари. Опоздаете, доложу капитану.

Он писал увольнение, а я стоял и думал уже о другом.

Ежели он меня боится как соперника, то боится давно и всерьёз. И тогда объясняется его рапорт.

А вот его лицо, когда я предложил записать недостачу в тетрадь, этим не объясняется никак.

Часть загадки я разгадал. Но многое до сих пор остаётся неясным…

***

На берег я ушёл с провиантской баркой, которая возвращалась пустой, и Любушин мне это устроил в четверть часа.

День вышел удачный. Кузнец привёл ещё двоих, я вскрыл нарыв приказчику из мучной лавки и получил рубль с полтиной, а под вечер меня позвали к купеческому боцману, у которого третий день держался живот.

Освободился я поздно.

Солнце село, над гаванью стоял тот сизый августовский свет, при котором ещё всё видно, но уже никого не узнать в лицо. Я шёл к пристани вдоль пакгаузов, считая в кармане выручку и прикидывая, сколько получится к двадцать шестому.

И тут увидел его.

Завалишин стоял у стены пакгауза, шагах в пятнадцати от меня, в стороне от фонарей.

Я остановился за углом раньше, чем подумал, отчего останавливаюсь.