— Хочу понять, с чем имею дело. Отвечайте, будьте добры. С какого возраста пьёте?

— С флота. Как в службу пошёл.

— Бывает, что день не пьёте вовсе?

— Бывает.

— И как оно тогда?

Вот тут он замолчал, и молчал долго, и я по этому молчанию понял довольно.

— Руки трясутся? — спросил я тихо. — Поутру. И сон дурной. И на душе, как перед казнью, а отчего, непонятно.

Скородумов отложил брусок.

— Вы это откуда взяли?

— Оттуда, что видал такое сто раз.

И тут его прорвало.

— Сто раз он видал! — Он встал, и сундук отъехал. — Мне тридцать лет, я четырнадцать лет во флоте, я в плену два года просидел! Я работу свою знаю получше многих! Хоть раз я вам её испортил? Хоть раз больной от меня пострадал? Ну?

— Ни разу.

— Так чего вам от меня надобно?!

— Того, что вчера вы едва не захлебнулись в трюме собственной рвотой, — сказал я ровно. — И ежели бы я вас не нашёл, то нашли бы холодного.

— Ах вот как. — Скородумов усмехнулся нехорошо. — Вот оно что. Ну говорите прямо, чего уж.

— Я и говорю прямо.

— Нет, вы не прямо. — Он подался ко мне, и лицо у него стало тёмным. — Вы вокруг ходите. А прямо оно вот как. Место одно, а нас — двое. И вам, господин подлекарь, надобно, чтобы я сам себя перед вами разложил, а вы бы это всё запомнили и в нужную минуту предъявили. Чтобы не самому доносить, а чтобы я, значит, добровольно.

Он выпрямился.

— Вы меня вытащили и теперь на этом строите. Ловко. Только я, Андрей Ильич, четырнадцать лет во флоте и не таких видал.

Меня обожгло.

И обожгло потому, что попал он в самое яблочко, в то самое место, где у меня было пусто и стыдно. Я ведь ровно об этом и думал тогда, внизу, сидя на корточках у канатного ящика. Место одно. Достаточно ничего не делать.

Я вдохнул и сосчитал до трёх, как считал перед разговорами с начальством в прошлой жизни.

А потом сказал ему чистую правду, потому что ничего другого у меня не нашлось.

— Вы правы, Владимир Гаврилович. Я именно об этом и думал.

Он остановился.

— Что?

— Об этом самом. Я сидел над вами в трюме и размышлял. Достаточно было подняться наверх и сказать Ивану Ивановичу, что фельдшер лежит внизу, извольте поглядеть. Ни доноса, ни подлости — чистая правда. Через полчаса всё решилось бы само, и я остался бы один. Я это обдумал от начала до конца.

Скородумов молчал.

— А потом не стал, — сказал я. — И вот вам обе причины, обе некрасивые. Первая: я лекарскому ремеслу обучался, и оставить лежать человека, которого могу поднять, я не умею, а если научусь, то на этом кончусь весь. Вторая: мне через двадцать дней идти на два года в океан, где сто тридцать человек и никакой помощи, и я не желаю остаться там без единственной пары рук, которая умеет то, чего не умею я. Вот и вся моя доброта, до дна.

В лазарете было тихо.

Скородумов сел обратно на сундук, уставился в настил и долго возился с ремешком бруска.

— Виноват, — сказал он наконец. — Наговорил лишнего.

— Забудем, ничего.

— Нет, вы послушайте. — Он потёр лицо ладонями. — Вы думаете, я не понимаю? Я всё понимаю, Андрей Ильич. Я себя знаю получше вашего. Я и на «Диане» так же… Там у нас в плену чего только не было. Люди мёрли, и лекарь мёр, и я один остался при больных, а сделать ничего не мог. Вот тогда и повелось.

— И не кончилось.

— И не кончилось, — согласился он. Потом поглядел на меня. — Вы меня вылечить хотите?

Соврать тут было бы легче всего. Только с этим человеком врать мне было нельзя, он бы и почуял, и после уже не поверил бы ни в чём.

— Не вылечу, — сказал я. — Такое лечится долго и плохо, и не всякого выходит вылечить вовсе. Врать вам не стану.

— Ну вот. А говорите.

— Я не про то говорю. — Я сел напротив. — Вылечить не берусь. А продержать вас два года на ногах и в деле берусь. Вот об этом и уговоримся.

Дальше мы уговаривались как деловые люди, и на том, я думаю, всё и вышло.

Первое: Иван Иванович и никто другой про тот случай на пробном выходе на рейде не узнает. Я не докладываю.

Второе: бросать разом он не станет. Тут я объяснил ему по-своему, здешними словами. У человека, который пьёт долго, тело к этому притерпелось, и ежели отнять разом, будет ему хуже, чем от самого пьянства, а в океане такое кончается плохо. Сокращать станем понемногу, и следить буду я.

— Это как же следить?

— А просто. Ключ от аптечного шкафа, где хлебный спирт, теперь у меня и у Ивана Ивановича. У вас его нет и не будет. И это не в обиду, Владимир Гаврилович, а условие.

Скородумов поглядел на меня и усмехнулся.

— Шкаф-то вы заперли, Андрей Ильич. А корабль не запрёте.

— Знаю, — сказал я. — Мера половинчатая. Другой у меня нет.