Был он не один. Рядом с ним я разглядел человека в тёмном сюртуке, немолодого, с непокрытой головой, и по тому, как они стояли, было ясно, что видятся они не впервые.

Лекарь достал из-под шинели свёрток.

Я стоял и глядел, и всё во мне тихо становилось на свои места.

Свёрток развернули. Внутри блеснуло стекло.

Штоф. Аптечный, гранёный, из тех, что стоят у меня в шкафу, и рядом с ним ещё один.

Штофы я запирал сам, и ключ у Завалишина был по должности, а не по моей милости. Я заперся от фельдшера, который пьёт свою чарку, и оставил открытым тому, кто вывозит спирт на берег коробами. Хороша ревизия!

А следом лекарь вынул то, ради чего, я думаю, всё и затевалось. Маленькая тёмная склянка, которую он держал бережно, двумя пальцами, и от которой человек в сюртуке не отвёл глаз, покуда не взял её в руки.

Опий.

Я видел эту склянку каждый божий день. Держал её в руках пару недель назад, когда считал по описи и обнаружил, что там недостаёт унции.

Дело было вовсе не в редкости. Опий стоит недорого, и купить его может всякий, у кого есть рубль. Дело было в том, что казённое идёт без бумаг и вполовину дешевле, а перепродаётся по своей цене, и вся разница остаётся в кармане.

И тут я сообразил, кто перед ним стоит. Не пьяница, не курильщик и не барыга. Человеку в сюртуке нужен был не опий, а припас. Всякий, какой дадут, и понемногу от всего.

Так закупается тот, у кого своя лавка.

И тут Завалишин извлёк ещё одну склянку, и я узнал и её. Хинная кора. Та самая, которую я выпрашивал у аптекаря, потому что без неё в тропики идти нельзя.

Вот эта была дорога. Опием он покупателя приваживал. Хиной брал деньги.

Человек в сюртуке сунул склянки за пазуху и полез в карман. Я видел, как он достал деньги и стал отсчитывать их в ладонь.

А Завалишин стоял и глядел, как тот считает.

И считал вместе с ним, я это видел по его лицу.

Вот, значит, куда вы ездите третий раз в неделю, Иван Иванович. И вот отчего у вас голос сорвался, когда я предложил записать разночтение в тетрадь. Не пропажи вы испугались.

Вы испугались бумаги.

А недостача, которую я нашёл, оказалась ваша и совсем свежая. И пополняли вы её из казённого припаса, который сейчас грузят на шлюп бочками и коробами перед двухлетним плаванием. Списывать в море легко. Лихорадка в тропиках спишет что угодно, а мёртвые не спорят.

Человек в сюртуке додал последнюю монету, а лекарь деньги в кошель не сунул. Он отделил часть и убрал отдельно, за пазуху, к бумагам.

Так откладывают не выручку. Так откладывают то, что кому-то уже обещано.

Я наблюдал за своим начальником и понимал, что держу в руках его судьбу. Могу прямо сейчас добыть доказательства того, что он обворовывает наш лекарский склад.

И как же в этом случае поступить?

Не успел я ответить себе на этот вопрос, как в ту же секунду я почувствовал спиной, что стою тут не один.

Ощущение было ясное. Не звук и не движение. Просто кто-то был сзади, близко, и стоял так же тихо, как я.

И тогда я обернулся.

Глава 13

За моей спиной стоял Илья Ермаков. Тот самый юнга, за которым я так тщательно старался следить.

И дальше я стал действовать на чистых инстинктах.

Первое, что я сделал, — это схватил его за плечо и уволок за угол.

Сделал я это раньше, чем сообразил, кого держу, потому что в тот миг важно было одно. Если Завалишин повернёт голову и увидит нас двоих, плохо будет обоим, и мне, пожалуй, хуже.

Мы вжались в стену пакгауза. Я держал его за плечо и чувствовал под пальцами, какое оно тонкое.

— Тихо, — шепнул я.

Он и не думал шуметь. Стоял неподвижно, дышал ртом и смотрел мимо меня, туда, где у стены заканчивался расчёт.

Шагах в пятнадцати от нас хлопнула дверь, потом на камне звякнула подкова, и всё стихло.

Я выждал ещё немного и отпустил плечо.

— Ты как тут оказался?

— По делу, вашбродь, — сказал Ермаков ровно. — Арсений Кузьмич посылал.

Ответ у него был готовый и, я думаю, правдивый. Только вот пакгаузы стоят в стороне от всякого дела, и человек, посланный за припасом, тут не задерживается.

— По делу, — повторил я. — А стоял ты за моей спиной четверть часа.

Юнга помолчал.

— Я вас на пристани приметил, — сказал он наконец. — Вы за угол свернули и притаились. Я и пошёл поглядеть.

— Зачем?

— Затем, что вы за мной третий день ходите, вашбродь.

Вот тебе и мальчишка.

Голос у него был спокойный, и ни вызова, ни страха я в нём не услышал. Лица его в темноте я не разглядел. По голосу же выходило, что он просто излагает мне мои собственные действия.

Врать тут было глупо, и я взял ту половину правды, которая мне годилась.

— Хожу, — согласился я. — И скажу тебе, отчего. У тебя рука вторую неделю не закрыта, а в лазарет ты не идёшь. Мне за здоровье команды отвечать, а не тебе. Загноится, и ты у меня ляжешь, а через одиннадцать дней мы уходим на два года. Вот и вся моя слежка.

Ермаков молчал.