Глава 1

Моё сердце вот-вот остановится. Я слушаю его третьи сутки подряд, и с каждым днём оно нравится мне всё меньше.

Над койкой висит монитор, только мне его писк ни к чему. Я считаю сам, и любой перебой ловлю раньше аппаратуры. Выпало сокращение, затянулась пауза. Ритм у меня рыхлый, и я слишком хорошо знаю, чем такие ритмы заканчиваются.

Диагноз я поставил себе давно. Хроническая сердечная недостаточность, декомпенсация. Всё по классической схеме, хоть студентов на мне учи. Сердце дорабатывает из последних сил, в лёгких копится жидкость. Лежать я могу только с приподнятым изголовьем, стоит сползти ниже, и я начинаю тонуть.

И прогноз я дал себе сам. Трое суток. Ну, может, пять.

В общем, я умираю.

Причём умирать мне выпало в родных стенах. В этой областной больнице я отработал почти пятьдесят лет. Пришёл сразу после института, да так и остался. Реанимация мне знакома до последнего винта, почти всё оборудование здесь появилось моими стараниями, каждый монитор я выбивал у начальства с боем. Даже трещину на потолке помню, её обещали заделать раз десять. Вот она. Никуда не делась.

Жизнь я прожил не зря. Отработал хирургом, по специальности общая хирургия. Терапевт среди хирургов, как шутили мы с коллегами. Через меня проходили ожоги, гнойные раны, острый живот. Да всё, в общем-то, что можно привезти на каталке. В молодости я отъездил своё по полевым командировкам, резал в палатках и приспособленных подвалах, при генераторе. Потом долгие годы заведовал отделением и оперировал всё подряд, потому что везли к нам со всей области. Красивых плановых операций мне досталось мало. Зато ночных, грязных, безнадёжных я перебрал столько, что после них любая работа кажется отдыхом.

Семьи у меня не было. Работа не оставила на неё времени, и это я ей давно простил.

Не простил я другого.

Руки у меня отняли раньше жизни. Лет семь назад пальцы начали дрожать, сначала к исходу долгих операций, потом постоянно. Я перестал оперировать сам, никто меня даже не просил. Последние годы я прожил при профессии зрителем, консультировал, учил молодых, и держал бесполезные руки в карманах халата. Вот с этим я так до сих пор и не смог смириться.

Хотелось ещё оперировать, лечить людей.

К вечеру в реанимацию привезли деда лет восьмидесяти с одышкой. Я слышал его дыхание со своей койки. Дежурил молодой доктор, толковый парень, но крутился он один на всё отделение и копал не туда. Просмотрел кардиограмму, велел готовить сердечные препараты. А дед сидел, упершись ладонями в колени, и выжимал из себя воздух с длинным свистом на выдохе.

Этот звук я узнаю в любом состоянии. Бронхоспазм. Сердце тут дело десятое.

Я нашарил кнопку вызова и надавил.

— Доктора мне, — прохрипел я. — Живо.

Парень наклонился ко мне. На длинную лекцию воздуха мне бы не хватило, поэтому пришлось говорить коротко.

— Выдох его послушай. Свистит. Он воздух выжимает, а не качает. Бронхи. Спазм.

Тот кивнул и развернулся к деду. Вскоре велел подать маску с ингаляцией, и дед задышал.

— Спасибо, — сказал мне доктор. — Я бы к утру только понял. А вам бы о себе думать…

— Про меня нечего думать, — перебил его я. — Иди работай.

Он ушёл, а я снова уставился в трещину. Надо было всё-таки настоять, чтобы её заделали. Нехорошо, когда больные видят такое перед собой. Скажу сегодня… Нет. Завтра. Пока что поберегу силы.

Ночью меня накрыло. Отёк лёгких я почувствовал раньше мониторов, в груди заклокотало, каждый вдох пошёл с бульканьем. Прибежала сестра, за ней мой лечащий врач. Действовал он строго по протоколу, я сам его этому учил. Молодец, хорошо выучился, выйдет из парня толк. Вот только сегодня ему придётся впервые проиграть смерти, потому что помочь мне уже нельзя.

Он и не думал останавливаться. Правильно. Я бы тоже работал до последнего.

Напоследок я успел подумать о глупом. Столько я знаю, столько умею, тысячи вылеченных больных за плечами. А рук нет. Руки кончились раньше меня.

А ещё я успел подумать, что так и не сказал про трещину на потолке.

Темнота пришла мягко. Я её почти не заметил.

***

Сначала я почувствовал качку.

Меня качало вместе с узкой жёсткой койкой. Кругом поскрипывало дерево. Где-то наверху глухо пробил колокол, сдвоенными ударами.

Склянки, всплыло во мне откуда-то это слово. На кораблях так отбивают время. Считая удары колокола — каждые полчаса их становилось больше, пока вахта не сменилась восемью ударами.

Стоп. На каких ещё кораблях?

Голова разламывалась, и боль была незнакомая. Я знаю, как болит голова у сердечника, разлитым тяжёлым обручем. А у меня ныл затылок, отдельным очагом, и дёргал в такт пульсу.