И записывать во вторую тетрадь я буду всё. Всё, что увижу в колониях, и всё, что услышу по дороге.

Может быть, когда-нибудь эти записи пригодятся не Компании, а кому-то другому. Ведь быть их пешкой я не намерен.

Но могу ею притворяться и дальше.

***

Четвёртого августа объявили выход на пробу. Недолгое отплытие с целью оценить судно.

Шлюп поднялся на уши.

Суть дела объяснил мне Прошка. «Камчатку» заложили и построили быстро, спустили на воду весной, и под парусами она не ходила ни разу. Всё, что моряк знает о своём корабле, он знает только на ходу. Как ложится на борт, как слушается руля, как держится на волне, не течёт ли, не ползут ли снасти. И весь этот шлюп со всеми его мачтами до сих пор был для команды красивой загадкой.

Боцман Евдокимов свирепствовал с рассвета, и досталось всем.Разносили снасти, проверяли тали и брасы, обтягивали такелаж, гоняли людей по вантам. Шкипер с плотником лазали по трюму. Пробовали помпы, и на палубу пошла вода, а с ней и ругань.

Крепили всё. Вообще всё. Бочки, ящики, койки, посуду. Я в первый раз увидел, как корабль превращается из плавучего дома в машину.

В лазарете я занимался тем же самым.

Аптечный шкаф закрепили клиньями. Склянки переложили ветошью и увязали. Мою известь притянули к переборке двумя концами так, что её и топором было не отодрать. Инструмент увязали в холст. Всё, что могло поехать, поехало бы непременно; опыта у меня по этой части не имелось никакого, зато у Прошки имелся.

— Вашбродь, вы плошку-то на полке оставили. Она первой и полетит.

— Убирай, — попросил я.

С больными вышло сложнее.

Фёдоров с ногой в лубках лежать при качке спокойно никак не мог. Мы обложили его скатками и притянули двумя ремнями поперёк, а он смотрел на нас и приговаривал, что его вязать не надо, он и так лежать умеет.

— Умеешь, — согласился я. — А как шлюп качнёт, поедешь вместе с койкой и ногу свою заново сломаешь.

Со Скородумовым мы уговорились просто. Он внизу при больных, я наверху при команде. Он согласился сразу и даже с охотой.

А вечером накануне выхода я сидел на рундуке и думал о невесёлом.

Я никогда не был в море.

Ни единого дня. В прошлой жизни я плавал разве что на речном пароме и на прогулочном катере. Качки там не бывало вовсе. Про морскую болезнь я знал всё, что о ней знает медицина моего века, и недавно читал по ней целую лекцию волонтёру. А как поведёт себя в море вот это тело, я не знал совершенно.

Тело чужое, молодое, двадцати с небольшим лет. Как оно держит качку, память предшественника мне не сообщила, потому что предшественник, кажется, тоже нигде дальше Кронштадта не бывал.

И картина рисовалась паршивая. Подлекарь, который учил волонтёра, как надобно переносить качку, назавтра сам висит на борту зелёный, и вся команда это видит. После такого мне на этом корабле веры не будет ни в чём.

Я пошёл к Евдокимову.

Боцмана я нашёл на баке, где он в темноте что-то выговаривал двоим из последней партии. Дождался, покуда те уйдут.

— Герасим Иванович, дозвольте вопрос не по службе.

— Дозволяю.

— Я в море не хаживал. Совсем.

Он повернулся ко мне, и в темноте я скорее почувствовал, чем увидел, что он усмехнулся.

— Догадывался, Андрей Ильич.

— Что делать, чтобы завтра не опозориться?

Евдокимов подумал, как думают о серьёзном.

— Первое: внизу не сидите. Многие лезут в кубрик отлежаться, и там их и накрывает.

— Наверх, стало быть.

— Наверх. Второе: глядите вдаль, на берег или на воду, а на палубу не глядите и в трюм не спускайтесь без нужды. Третье: не стойте столбом. Стойте при деле, руками чего-нибудь делайте. Оно отвлекает.

Я слушал и внутренне усмехался.

Это было ровно то, что я прописал Матюшкину. Слово в слово, только моими словами про горизонт, а его словами про палубу.

Значит, столетия проходят, наука меняется, а средство остаётся одно и то же, потому что человек устроен одинаково при всяком веке.

— Благодарю.

— И вот ещё, — сказал Евдокимов мне в спину. — Ежели прижмёт, вы, Андрей Ильич, не терпите и не гордитесь. Отойдите к подветренному борту и делайте своё дело. Тут все через это прошли, никто не осудит. Осудят того, кто на наветренный побежит.

Я поблагодарил ещё раз, уже искренне.

***

Пятого августа, едва пробило семь склянок, «Камчатка» снялась с якоря.

Я стоял у грот-мачты, там, где мне велели стоять и не мешать, и смотрел, как это делается.

Свистали всех наверх. По вантам пошли люди, и пошли так быстро, что я не успевал следить. Загремел шпиль, выбирая якорный канат. Наверху захлопало, поползло, развернулось, и полотно вдруг разом набрало ветер и встало тугой белой стеной.

Шлюп качнулся, накренился и пошёл.

И тут я почувствовал под ногами то, чего никогда не чувствовал.