— Не спрашивал.

— Как же так. — Он улыбнулся. — Человек вам гостинец шлёт, а вы его и не знаете.

И вот тут я сделал то, что задумал ещё на трапе.

Я выпрямился, оставил руку гардемарина и заговорил обстоятельно, деловито и очень скучно.

— Ваше благородие, я третьего дня был на берегу по казённой надобности: аптечный припас добирал перед выходом. Извольте, доложу. Корпии взято двенадцать фунтов, по рублю сорок. Полотна на бинты сорок аршин. Ревеня два фунта, дорожает. Хинной коры отпущено вполовину списка: больше в Кронштадте нет и до осени не будет. Я об этом Ивану Ивановичу докладывал, и надобно бы писать в Петербург, потому как в тёплых широтах без хинной коры лихорадка нас положит. Уксусу бочонок. Мыла серого два пуда. Извести белильной полпуда — трюм мыть, а остальное заказано и ещё не пришло…

— Постойте, — слабо сказал Филатов.

— Виноват, я не досказал про счета. Они все при мне, с каждой лавки отдельно; и по ним выходит…

— Вершинин, — вмешался Муравьёв, не отрываясь от книги. — Помилосердствуйте. Никандр Иванович уже раскаялся.

За столом засмеялись, и смеялись громче, чем стоило бы.

Филатов улыбался вместе со всеми, хорошо и открыто, а глаза у него были совершенно спокойные.

Он вопрос не снял, но отложил. Я это увидел ясно и запомнил.

— Я вам, Вершинин, зимой отдам, — сказал Феопемпт, разглядывая свою повязку. — Жалованье выйдет, и отдам.

— За что же?

— Ну как. Вы резали.

— Мне за это жалованье платят, ваше благородие. — Я укладывал ящик. — А ежели непременно хотите отдать, отдайте иначе. Вы гардемарин, вас люди слушают. Скажите на палубе, чтобы всякий, кто загонит занозу под ноготь, шёл ко мне в тот же день, а не на третий. Мне это дороже вашего жалованья.

Мальчишка посмотрел на меня очень серьёзно и кивнул.

Я уже собирался откланяться, когда заметил его.

У переборки, в самом дальнем углу, я увидел молодого человека, который старался быть незаметным. Сидел он прямо и глядел в одну точку перед собой. Лицо у него было бледным.

Шлюп качнуло, и он сглотнул.

— Матюшкин Фёдор Фёдорович. — Литке проследил мой взгляд и понизил голос. — Коллежский секретарь. По Адмиралтейству к нам определён, волонтёром идёт. Третий день так сидит, сам только из Лицея.

— На якоре качает, — сказал Муравьёв со своего места, и в голосе у него не было насмешки. — Скверное дело.

— Ничего, — выговорил Матюшкин. — Пройдёт.

Он сказал это ровно и вежливо. Я услышал в его голосе всё, что нужно.

Парня, как я понял, выворачивало третьи сутки; над ним смеялись, и оттого он забился в угол вместо того, чтобы выйти на воздух. Он сидел в духоте, вниз головой к качке, ничего не ел и держался на одном упрямстве, и с каждым часом ему делалось хуже.

Лечить его тут, при всех, было нельзя. Не для того меня позвали.

Но я сказал одно, коротко, как говорят между делом.

— Ваше благородие, ежели совсем прижмёт — приходите ко мне. Не в укор. Знаете, кто всю жизнь морской болезнью мучился? Адмирал Нельсон.

Матюшкин повернул голову, и в его лице что-то дрогнуло.

— Нельсон?

— Он самый. И флоты водил.

Я поклонился и вышел.

***

В лазарете меня встретила тишина. Исаков спал в своём тёмном углу, Фёдоров посапывал, Прошка сопел на рундуке.

Я зажёг свечу и раскрыл вторую тетрадь.

Записал я Исакова с обеими окалинами, указав, где какая сидела и что предпринято, и отдельно пометил день, когда снимать повязку. Записал нарыв у гардемарина. Записал, что Иван Иванович на неделе в третий раз уехал на берег с бумагами.

Потом подумал и записал ещё одну строку.

Лейтенант Филатов. Спрашивает меня ласково и при всех, причём всегда не прямо, а вокруг нужного ему. Отступает легко, потому что не отступает вовсе.

Я подчеркнул эту строку и добавил сбоку, что он опаснее Ивана Ивановича вдесятеро.

За переборкой скрипнула дверь.

Я поднял голову. В проёме стоял Матюшкин — тот самый друг Пушкина. Серый, с фуражкой в руках, он держался за косяк.

— Андрей Ильич, — сказал он. — Помогите. Иначе я потеряю всё.

Глава 9

— Садитесь, ваше благородие.

Матюшкин сел на сундук и замолчал.

Он сказал в дверях всё, на что его хватило, а теперь сидел, комкая фуражку, и глядел в настил. Я знал эту минуту. Человек уже решился, дошёл, постучал, а выговорить не может, потому что стыдно. И чем дольше он собирается, тем труднее ему будет начать.

Так что я не стал его расспрашивать. Я взял его руку и стал считать пульс.

С руками оно у меня всегда шло проще. Человек глядит на свою руку, в лицо смотреть не надо, от этого говорить ему легче.

— Ели нынче?

— Нет.

— Вчера?

— Немного.

Пульс частил, кожа была сухая, губы потрескались. Я оттянул ему нижнее веко, поглядел язык и ущипнул кожу на тыле кисти. Складка расправлялась медленно.