Оснований у меня не было. Человек работает лучше многих, ни разу не подвёл, ни одного упрёка. Мало ли отчего люди к вечеру устают и мрачнеют.

Отбросил и пошёл спать.

Но заметку в тетради сделал.

***

Пять дней прошли в работе, и прошли они быстро.

Матюшкин делал по-моему. Первые два дня было мучительно смотреть, как он стоит на юте, серый, вцепившись в поручень, и глядит на кронштадтские берега. Литке, надо отдать ему должное, всё понял с полуслова и стал грузить волонтёра работой. На третий день Матюшкин съел сухарь и не отдал его обратно. На пятый он сам подошёл ко мне и сказал, что вчера продержался до вечера.

Смеяться над ним действительно перестали.

С берега шли партии добора. Людей присылали по десять, по пятнадцать, из экипажей и из рекрутских, и всякую партию полагалось свидетельствовать. Иван Иванович смотрел их бегло, а я стоял рядом с ведомостью и смотрел внимательно, потому что мне этих людей потом два года наблюдать и лечить от самых разных болезней.

Известь из Петербурга не пришла.

А Завалишин ездил на берег. При мне ещё дважды за эти пять дней, и всякий раз с папкой, и всякий раз ничего не объясняя. Вернувшись, запирался со своими тетрадями и был мрачен.

Что он там делает, я не понимал совершенно. Своих дел у человека может быть сколько угодно, но человек, который перед двухлетним плаванием мотается на берег через день с бумагами, чем-то занят всерьёз.

И среди всего этого я наконец-то разобрался в главном.

Разбирался я долго и по крохам. Кое-что услышал в кают-компании, куда меня опять позвали менять повязку гардемарину. Кое-что вытянул из Литке, который про Компанию говорил охотно и с жаром. Кое-что сказал Прошка, знающий всё и всегда. А остальное я вытащил из собственной памяти, из книг прошлой жизни, которые читал когда-то ради удовольствия.

И картина сложилась такая, что мне стало нехорошо.

Российско-Американская Компания оказалась вовсе не купеческим домом и не артелью промышленников, как я поначалу думал. Это монополия с государевой привилегией, дарованной ещё при покойном императоре Павле. Ей одной дано право промысла, торговли и всякого владения на северо-западных берегах Америки, на Алеутских островах и на Курилах. Со своими кораблями, со своими крепостями, со своей властью и со своим войском.

Акции её держат люди, которых в Петербурге называть вслух не всегда удобно, и от этого было совсем неуютно. Вельможи, сановники, лица при дворе. Государь, сказывают, тоже пайщик.

Управляет колониями Александр Андреевич Баранов. Сидит он в Ново-Архангельске почти тридцать лет, и власть у него там такая, какой ни у одного губернатора в России нет. До Петербурга оттуда год пути в один конец, и всё это время Баранов сам себе и закон, и суд, и казна.

Колонии держатся на промысле морского зверя, и промышляют главным образом алеуты; о том же, как их к этому склоняют, до столицы доходят слухи один хуже другого. Я эти слухи слышал ещё в прошлой жизни, только в книгах они назывались иначе. Хлеба там своего нет, всё привозное. Колонии сидят на подвозе. А подвоз то приходит, то не приходит.

И вот сюда идёт «Камчатка».

Официально мы везём грузы и провиант в Петропавловск и Охотск и должны описать острова по пути. А сверх того капитану велено осмотреть колонии Компании и донести, что там делается на самом деле.

Тут я и сложил всё вместе. Меня ведь решили сделать шпионом от Компании. И я долгое время пытался понять, на что же меня толкают? На предательство?

Но теперь понял.

Шпион против России Компании не нужен вовсе. Учреждение это законное, под покровительством государя, и никакой измены тут нет и в помине. Нужно ей совсем другое.

Ей нужно заранее знать, что именно капитан увидит. О чём спрашивает, куда собирается, кому пишет и что пишет. И с чем он вернётся в Петербург.

Всё это ей нужно затем, чтобы успеть подготовиться.

Подчистить, встретить как надо, собрать нужных людей и убрать с дороги ненужных. Всё это я представил себе очень ясно. Ревизия, о которой знают заранее, перестаёт быть ревизией и превращается в представление.

Вот для чего Евграфу Саввичу понадобились глаза при капитане. И вот почему эти глаза должны быть незаметные. Офицер не подойдёт: офицер человек чести и в такое не полезет. А подлекарь ходит всюду, слушает всех, никому не интересен и по уши в долгу.

Я сидел в лазарете со второй тетрадью и думал обо всём этом.

Формально я не изменник. Компания под привилегией, я не в сговоре с чужой державой, и то, что я пишу в первую тетрадь, любой прочтёт и зевнёт.

А по существу всё просто. Государь послал капитана узнать правду. Я помогаю тем, кто хочет эту правду встретить причёсанной.

Значит, играть я буду и дальше, иначе меня сожрут раньше, чем мы выйдем из Финского залива. Писать в тетрадку правду, которая ничего не стоит, буду тоже. А капитана не сдам, что бы мне за это ни посулили и чем бы ни пригрозили.