В комнате я по привычке выдвинул ящик стола. Хозяйство лежало на месте: расписание, сложенное вчетверо, и тридцать две копейки столбиком. Весь мой капитал в этом мире. Хмыкнув, я задвинул ящик обратно.

Вернувшись со смены, мать первым делом, даже не сняв косынки, потрогала мне лоб. Температура ее устроила, но ненадолго. Она метнулась за стеклянным ртутным градусником и замерила. Градусник показал 36,7 °C. Эта доля десятых выше нормы ее смутила, но она махнула рукой, а потом и вовсе оттаяла и обрадованно сказала:

— Ожил Ромка! Ну и слава богу. Я уж думала, что, если ты и сегодня будешь дрыхнуть, вызову врача.

— Маме лишь бы врача вызвать, — сдала ее Таська. — А папа сказал, чтобы она тебя не трогала. Типа, ты свое отработал, теперь нужно отдохнуть.

Отец, стало быть, отстоял мой сон. Что ж, этот мужик, который был моложе меня в прошлой жизни и куда серьезнее, нравился мне все больше. Повезло Ромке.

— Садись, сынок, за стол, — велела мать. — Худой стал, аж смотреть страшно! Я пирожков напекла, пока ты спал. С вишней, как ты любишь. Сейчас погрею.

Пирожки она грела на сковородке, под крышкой, и по кухне пошел дух теплого теста. Вспомнилось, как на прошлой неделе я ел ее выпечку, как солому, нахваливал и следил, чтобы лицо не подвело и достоверно отобразило энтузиазм.

Теперь все вышло наоборот. Лицо и подвело, потому что стоило откусить пирожок, как я пропал. Вишня была горячая, кислая и сладкая разом. Тесто легкое, снизу чуть прихваченное, с корочкой, где сковородка. И все это вместе оказалось до того настоящим и безумно вкусным, что в глазах всерьез защипало.

Я уткнулся в кружку с молоком и переждал, пока щипать перестанет. Все-таки плакать, поедая пирожки, — это подозрительно для любого, не говоря уж о чрезмерно тревожной матери. Короче, я выпил полкружки, прежде чем рискнул поднять глаза.

Но мать, конечно, заметила.

— Ты чего? — спросила она, приглядываясь.

— Горячие, — сказал я. — Вишней обжегся.

— Врешь, — с удовольствием постановила она. — Просто у тебя, Ромка, весь месяц столько переживаний было! Думаешь, мы не видели? А теперь вот отстрелялся, отоспался — отпускает. Это хорошо, Ромка. Ты ешь, ешь…

Я ел. Ел пирожки один за другим и думал, что за такую еду этому миру можно простить многое. И серую неделю, заикание, вату во рту. Кое-что покрупнее — тоже.

— Прошелся бы хоть по набережной, — сказала мать, убирая со стола. — Погода какая стоит. Экзамены сдал, все лето твое, а ты бледный, как из подвала вылез. Только к воде не лезь. Хочешь, конечно, сходи к морю, но в воду лучше не суйся. Не надо.

— Да, мам, пройдусь, — сказал я. — Просто не сегодня.

Чуть позже пришел отец и, как обычно, помыв руки, сел ужинать.

— Ожил наш выпускник, — доложила ему мать, выставляя тарелку. — Отоспался, поел. Вон и румянец вернулся.

Отец выслушал сводку и посмотрел на меня испытующе:

— Ну че, Ром? Живой?

— Живой.

— Результаты когда объявят?

— Сказали, недели через две.

Он кивнул и больше ни о чем не спрашивал.

Вечером я собирался устроить всей этой неделе разбор, потому что накопилось инфы, которую требовалось обработать, но только прилег на минуточку, как очнулся уже утром от умопомрачительного запаха жареных гренок с кухни. Система, к слову, до сих пор молчала — ни окна, ни строчки. Ну и пусть, я по ней не скучал.

О нет, исследовательский интерес во мне кипел, чего скрывать. А у кого бы не кипел? Но был в ее использовании какой-то подвох, сам не пойму какой. Словно на той стороне торговал умениями какой-то садист, а потакать ему не хотелось. Хотелось продумать стратегию на жизнь, провести инвентаризацию умений самого Ромки, оценить перспективы, после чего уже подступаться к торговле с кем бы то ни было.

***

На следующее утро родители ушли рано, и завтракали мы с Таськой вдвоем. А потом она встала в дверях моей комнаты, и книги при ней не было. Это само по себе настораживало.

— Ром, пошли проветримся, — сказала Тася. — Ты на человека пока не похож, и мне мама велела тебя выгуливать. И проветривать, а то завшивеешь.

— Так уж прямо и велела? — усомнился я.

— Ну… почти. Ты же ей сам вчера обещал, так что собирайся!

Гулять так гулять.

— Ну, тогда мой посуду и идем, — сказал я, коварно ухмыляясь.

— Все бы тебе бедную сестричку запрячь, — вздохнула Таська и пошла мыть посуду.

Собираясь, я взял с собой все накопления — вдруг пригодится — и прихватил мусор, чтобы выбросить по дороге.

Гуляли мы долго. Сначала прошли знакомыми улицами, а потом мимо рынка.

— Картошечка молодая! — кричали нам вслед из рядов.

— Клубника сладкая! Самая сладкая, подходи, не пожалеешь!

— Черешня! Черешня!

Потом потянулся бесконечный бетонный портовый забор с воротами через каждые двести метров. За ним лязгало и гудело, а над ним нависали стрелы кранов.