Поэтому, вернувшись к началу, я стал уродовать работу. В двух задачах переписал короткие ходы на школьные, сделав длинно и сложно. В черновике развел положенную борьбу: ложный заход, стрелки, пометка «не то» на полях. Красивое шестистрочное доказательство в девятнадцатом превратил в тупик: верное начало, лобовая атака, обрыв на середине, а в черновике рядом с таким же обрывом появилась пометка «не помню теорему». В чистовике после обрыва я оставил пустое место, будто надеялся вспомнить.

Это была та самая задача, которую я по плану оставлял нерешенной, и бросать ее, уже готовую, стало до того жалко, что я повторял себе, как заклинание: план правильный. Троечник имеет право на подвиг, да, но на совершенство он права не имеет.

Семнадцатую я тоже перечитал… и оставил как есть. Решение как решение, изящное или нет, главное, что придраться не к чему.

В девятнадцатой я в итоге проиграл самому себе. Сидел над этим… Черт, да, вроде все как полагается, а глядеть было тошно. Я за всю ту жизнь не подписал ни одного чертежа с ошибкой, о которой знал.

В общем, за пять минут до звонка выяснилось, что не подпишу и этот. Вписал решение в оставленное пустое место в темпе, от которого заныли пальцы. План летел ко всем чертям.

В черновике осталось «не помню теорему», и пусть читают как хотят: вспомнил в последнюю минуту, такое случается.

И пошло оно все к черту ради маминых пирожков и заботы.

Сдавал я последним. Зал к тому времени вытек по одному; Ясенева закончила минут за двадцать до конца и пошла к столу с недовольным лицом, как у человека, которому сбили привычную настройку. Наблюдающая приняла у меня обе стопки, сверила номерок и сказала: «Свободны».

На крыльце меня ждали Витек с Пашкой.

— Гончар, прикинь! — заорал Витек, сияя, как самовар. — Ну ты же видел? Была прогрессия! И корни! Корни я сам сделал, понял, сам! Ну, почти сам. Стати-истика твоя сработала, мать ее так!

Он произнес это свое «стати-истика» с таким смаком, что я невольно улыбнулся.

— Причитается с тебя, — сказал я ему без заикания и без единой запинки, потому что полдень давно прошел, и система закрыла мой долг.

— А то! — усмехнулся Витек. — А ты как?

— Нормально. Вроде.

— А смурной чего тогда? — спросил рыжий Пашка. — Устал, что ли? Слушай, айда в четверг на Косу. Все сдадим — и купаться. Вода уже — во!

Он показал мне большой палец, и я сказал «угу» раньше, чем успел подумать: привычка. Потом они вдвоем ушли к трамваю, наперебой пересказывая друг другу задачи.

А у ворот меня окликнули.

— Гончаров!

Это была Ясенева, которая стояла у столба с расписанием консультаций. Вид у нее был недовольный, но не мной, думаю, а тем, как сдала.

— Четырнадцатая задача, вспоминай, — бросила она без предисловий. — Та, что с параметром. Ты до нее дошел?

— Дошел.

— И что у тебя вышло? Там условие… — она поискала слово, — кривое какое-то.

— В этой задаче данные несовместны, — ответил я. — Опечатка в знаке, скорее всего. Я написал обоснование и решил оба прочтения на всякий случай. С ошибкой, и без.

Ясенева удивленно посмотрела на меня, а потом рассмеялась в голос. Как выяснилось, смеялась она легко и заразительно, и я бы, пожалуй, полюбовался, если бы веселилась девчонка не надо мной.

— Оба прочтения, ну-ну, — сказала она, успокоившись. — За четыре часа, да еще и с обоснованием. Гончаров, ты хоть меру знай, когда заливаешь.

— Врет он все, — сказал сзади Черкасов. Он шел мимо с Тимуром, но, понятно, мимо такого пройти не мог. — Забыла, что ли, как у него в субботу шпоры искали? А теперь у него, ха-ха, оба прочтения. Пойдем, Кир, чего ты с ним стоишь? Еще зазнается.

Ясенева хмыкнула, задрала носик и гордо направилась к трамваю. Черкасов ухмыльнулся и бросился догонять. Тимур постоял и побрел за ними.

А я, понятно, доказывать никому ничего не стал. Что тут доказывать? Все, бланк сдан, решения записаны. Изящные и неизящные.

Двор понемногу пустел, и физрук с повязкой уже снимал со столба баннер, сворачивая его в тугой рулон. Кумач в моих глазах был цвета мокрого асфальта. Город за воротами стоял такой же: серые акации, трамваи, платья на женщинах у остановки. Смотреть на это было можно. Жить в этом, я подозревал, будет скучнее, но двое суток не срок, я в командировках больше выдерживал.

Высокое белое солнце стояло на сером небе, как в плохом кино. Щурясь на него, я пытался понять, что ощущаю при слове «купаться». Плавать я умел, это знание было при мне, как умение ходить. А вот как научился… вспомнить не мог. Где это было? Речка, пруд, море? Кто учил — отец, дед, пацаны со двора? У каждого человека есть эта картинка: чьи-то ладони под животом, вода в носу, первый самостоятельный метр и берег, который вдруг далеко. У всех есть. У меня на этом месте было гладко и пусто.

Комиссия за срочность. Один час памяти, период — детство. Вот его, видимо, и списали, не потревожив соседних. Просто в моей памяти о прошлой жизни стало на одну картинку меньше, и я теперь даже знал, на какую.

А может я просто забыл? Ну бывает же?

— Перегрелся, — сказал я себе.