— Само. Позавчера прямо во время экзамена. А может, после, я на экзамене особо не разговаривал.

— Даже так? Ну-ка, почитай вслух.

Невролог подала мне картонку с отпечатанным текстом про уход за зубами. Я без единой запинки прочитал его и вернул картонку.

Чему-то покивав, она попросила:

— А теперь посчитай от двадцати до нуля.

Я посчитал. Она постучала молоточком по моим коленям, посветила фонариком в глаза — я успел испугаться, что мое черно-белое зрение будет видно снаружи, но обошлось — и повернулась к матери:

— Функциональное. На нервной почве. У выпускников в июне — явление сезонное, у меня их в очереди сегодня трое таких. Доучится, отоспится, и забудете, что вообще такое было.

— А если вернется? — спросила мать.

— Тогда придете снова, — ответила врач и, глянув на меня поверх очков, добавила: — Но ты уж постарайся, чтобы не вернулось, Роман. Попробуй спать по ночам, например. Слышал про такой способ?

— Слышал, — сказал я. — Говорят, помогает.

— Врут, наверное, — улыбнулась она, и мы с ней друг друга поняли.

Из поликлиники мать вышла повеселевшая. До остановки она молчала, потом поправила мне воротник и сказала:

— Досдашь завтра, Ромка, и все. Отоспишься вволю, и заживем как люди.

— Заживем, мам, — пообещал я. — Осталось-то всего ничего.

Она уехала досиживать смену, а я пошел домой пешком по серым улицам и по дороге прикидывал план на завтрашний день.

Выходило так. Меня ждали физика и русский. Вроде бы предметы коварные, к тому же последний рубеж, который нужно одолеть… но я не переживал. Вообще. По физике так и вовсе смотрел на экзамен с интересом.

Вечером я в последний раз разложил на столе хозяйство из ящика. Листы «Карты Испытания» по физике я добросовестно пролистал в среду, как только система вернула мне профессию, и заскучал: темы как темы, формулы как формулы, ничего такого, чего мне не вбили бы в башку в институте и не добавила бы потом работа. Хоть один предмет я сдам своим, а не купленным умом.

С русским выходило проще и хуже одновременно. Правил я не знал уже в своей жизни, потому что грамотность у меня была автоматическая, как у любого заядлого читателя: вижу, что криво, а почему — вопрос не ко мне. На этой грамотности и эталонах оформления из «Карты» весь расчет и строился.

Будильник я завел на семь и поставил, как всегда, на стул.

***

В среду утром мать выгладила рубашку, собрала мне бутерброды и начала было:

— Ромка! Ты меня слышишь? Перечитай все ответы два… — В этот момент она сама махнула рукой, не договорив. — Да что я тебе рассказываю. Иди уже. Отстреляешься и… даст бог, в институт. А нет, продышишься, а потом вперед во взрослую жизнь.

Из-за Тасиной двери донеслось шумное протяжное зевание, после чего появилась она сама, в одной футболке по колено.

— Последние у тебя сегодня, Ромка? — протирая глаза, спросила она.

— Последние. Физика и русский.

— Ну, тогда ни пуха.

— К черту, — ответил я.

У гаражей меня ждал торжественный и весь прилизанный Пашка.

— Мне бы физику не завалить, — сказал он вместо «здравствуй». — В мореходку физика идет первой строкой. Ну и русский. Но русский я как-нибудь сдам. Че там такого, жи-ши пиши через и все такое.

— Довод убедительный, ничего там такого нет, — согласился я. — Ты, главное, комиссии его не приводи.

Смурной Витек догнал нас у самой школы. Шел он молча и только у ворот выдал:

— Живы будем не помрем! Сегодня отстреляемся — и заживем, мужики!

Возражений не нашлось ни у кого.

За столом «А—К» моя знакомая в очках выдала номерок, снова прокомментировав мое личное дело:

— Гончаров, и все еще без фотографии. Бардак! Твой номер шестнадцатый. Проходи, не задерживай.

В зале все стояло по-прежнему: столы в шахматном порядке, бумажки с номерами, Кира Ясенева опять в первом ряду.

Ну и так же, ровно в девять, Инесса Павловна дождалась, пока вскроют конверт, сверилась и объявила обычный порядок работы. К моему счастью, слово «резервный» не прозвучало.

Я выдохнул так, да и не только я. Даже Кира, заметил это по движению ее плеч.

Первым делом я полностью прочитал все задания по физике, от первого до последнего, а когда закончил, поймал себя на том, что улыбаюсь.

Это был мой вариант. Не в смысле легкий, а в смысле — про мою жизнь. Брусок съезжал по наклонной плоскости, ток в цепи делился по ветвям, газ в баллоне грелся и давил на стенки. Всю взрослую жизнь я занимался ровно этим, только бруски у меня назывались грузами, цепи прятались в щитах управления, а за ошибку в расчете платили не баллами и даже не премией, а чужими жизнями. Поэтому все это было словно моей частью, кровью и плотью.