Больше ничего. Она посмотрела на меня еще секунду, кивнула и пошла на сухой песок. Я постоял у воды еще немного и направился следом за ней.

Просидели мы на Косе еще, наверное, час. Пацаны у пирса орали и прыгали со свай, над ними ругались чайки. Ровный теплый ветер шел с воды, пах тиной и почему-то арбузом. Тася кидала в воду камешки — без замаха, по-девчоночьи, но они все равно прыгали по два-три раза. Я тоже кинул пару штук. Мои тонули сразу. Это тело было не очень спортивным, и я отметил в голове еще одно направление развития. Для начала зарядка, пробежки, отжимания и турник во дворе.

— Я после того утра ночью вставала, Ром, — сказала вдруг Тася. Очередной камешек она держала в кулаке и сжала его так, что побелели костяшки. — Помнишь, как тебя из больницы привезли? А, нет, не помнишь, чего это я… Я тогда, помню, подходила к твоей двери и слушала, дышишь или нет.

Я промолчал, потому что перебивать было нельзя.

— А в ту ночь слышала, как ты уходил… — И ее голос сделался тонким и злым разом. — Слышала, понимаешь? Подумала, что на рыбалку с пацанами собрался. Повернулась на другой бок и заснула. Взяла и заснула!.. — Она задохнулась и договорила уже шепотом: — А надо было маму разбудить.

Она с силой кинула камешек. Он не запрыгал, просто ушел в воду, как мои. Тася быстро, зло вытерла глаза запястьем.

— Ты не могла знать, Тась, — сказал я.

— Я не за этим рассказываю, чтобы ты меня успокаивал! Просто чтоб знал, что я слышала и могла остановить. Дура!

Я приобнял ее за плечи, и она готовно прильнула.

Мы постояли так, помолчали. У пирса вопили пацаны.

— Папа тогда, как хватились, сразу на Косу побежал, — сказала она уже спокойнее. — Ему кто-то с проходной крикнул, что тебя у воды видели. Он весь берег прошел, от пирса до стрелки и обратно, у свай прямо по воде лазил. Пришел, когда тебя уже в больницу увезли. У него ботинки рабочие насквозь промокли. Поставил их у двери и потом три дня молчал, почернел весь. Совсем. Мама с ним говорит, а он сквозь нее смотрит. Ты в больнице лежал, не видел.

Я смотрел на черные сваи старого пирса и молчал. Стало понятно, почему Ромкиной фотографии нет в досье гороно.

— Ром… — прошептала Таська. — А помнишь, как мы на этом пирсе крабов ловили? Ты еще ведро упустил.

Вопрос прозвучал легко, как про погоду, только я эту ее легкость уже научился распознавать. Так Тася задавала свои проверочные вопросы.

— Смутно… — сказал я. — Ведро помню.

— Угу, — сказала она, отвернувшись к воде. — А кличку, которую ты мне в третьем классе придумал, тоже смутно?

— Тась…

— Ладно. — Она поднялась и отряхнула песок с подола. — Пошли. А то мама придет, а нас нет.

Никакого ведра не было. Я понял это по ее лицу, которое даже не дрогнуло. Проверку я провалил, а Таська, похоже, поставила у себя в голове еще одну галочку. И черт его знает, на что мне это все потом списывать. Что мозг без кислорода повредился и память о многих вещах просто стерлась?

Можно, конечно, уехать просто учиться или работать в другой город, оборвать связи и не переживать, что расколет меня Таська. Но поступить так… Не знаю, это как предать их всех, а быть частью такой дружной и любящей семьи дорогого стоит.

К дороге мы пошли вдоль воды. Таська держала меня за руку, как будто боялась, что я сбегу.

Навстречу со стороны города шла компания из четырех подростков. Все были по пояс голые, с полотенцами через плечо, а у переднего хрипел кассетник. Или дисковый магнитофон, я пока не вникал в местные технологии. Передний был рослый, почти с меня, с облезшим от загара носом.

Тася увидела их первой и напряглась, сжала мне руку.

— О! — обрадовался рослый, сворачивая нам наперерез. — Гончарова! Ты чего тут забыла? А, ну да. На нормальный пляж — это ж на трамвае ехать, а у вас на трамвай денег нет!

— Она пешком, ей бесплатно! — крикнули из-за его плеча.

— А чего без книжки, Гончарова? Почитала бы нам вслух!

Тася остановилась и стала смотреть мимо них. При этом лицо у нее стало какое-то… никакое, как маска. Поджав губы, она потянула меня в обход компании, к траве.

— Тась? — чуть приостановился я, потому что слышать оскорбления в адрес такой чудесной девочки и промолчать было как-то противно.

— Пошли, Ром. Придурки из параллельного. Ну их.

Я не пошел. Честно говоря, набегался я за эти две недели — от вопросов, от врачей, от воды и всего остального. Хватит.

— Орлы, — сказал я пока еще мирно. — Вас четверо, а цепляетесь к одной девчонке. Не стыдно?

Секунду они смотрели на меня молча, а потом заржали все разом.

— Ой, воспитатель нашелся! — обрадовался рослый. — Слышь, воспитатель, а мы тебя знаем. Ты ж братец ее… тот самый, который в мае булькнул!

— Буль-буль! — поддержал второй, и все покатились.

— Вы к воде вообще не подходите, Гончаровы, — посоветовал рослый. — Вам нельзя. Вы в ней тонете! А-ха-ха!