— Папка вон на том, наверное, — указала Таська на крайний.

Акации стояли по-летнему пыльные. Город после моей черно-белой недели все еще казался чересчур ярким, так что я шел и жадно глазел по сторонам. Таська шагала рядом, как конвоир, и рот у нее не закрывался. Впервые за все время я наконец-то увидел в ней не шпиона, а обычную четырнадцатилетнюю девчонку, больше похожую на олененка с ее длинными тощими ногами и выпирающими коленками.

Я не спрашивал, куда мы идем. Во-первых, из принципа, решив, что раз мать поручила ей меня «выгуливать и проветривать», то пусть и решает сама, где именно. А во-вторых, на полдороги я начал догадываться, куда мы идем. Догадка мне не понравилась, потому что, если я прав, Таська снова превращалась в шпиона.

Когда дома и забор кончились, под нашими ногами вместо асфальта пошел песок с сухой колючей травой, а впереди открылась вода — много, до самого горизонта — и длинная песчаная стрелка, уходившая к небу. Справа на мелководье торчали черные сваи старого пирса. Над ними орали чайки. Пахло тиной, солью и горячим песком. Место было тихое и просторное.

Тася замолчала еще у забора, и по этому молчанию я понял, куда меня привели.

Коса. Та самая.

Тридцать первого мая случилась трагедия, про которую мать говорила «тот случай». Ромка тогда утонул и умер, но по какой-то мистической причине тело осталось жить. Как выразилась система, «освободилась жилплощадь», или как там было. Где именно это произошло, я пока не знал, но спрашивать не стал. Какая разница?

Народу на Косе было немного. Далеко у пирса плескались пацаны, в траве лежал чей-то велосипед со спущенной шиной. На отшибе стояла облупленная, когда-то голубая фанерная спасательная будка. По ее бочине шли большие белые буквы «ОСВОД СОЮЗА», рядом висел плакат, выцветший почти добела: пловец в шапочке, буйки, а от надписи осталось только «…ЗА БУЙКИ». Дежурного не наблюдалось.

Таська дошла до сухого теплого песка, разулась и села, обхватив коленки. Я опустился рядом, с наслаждением вдыхая полной грудью соленый мокрый воздух. Море перед нами было мелкое, а оттого светлое и тихое. Вода у берега была такой прозрачной, что по дну ходили солнечные пятна.

— Купаться будешь, Ром? — спросила Тася, глядя перед собой.

Вопрос был простой. Июнь, жара, вода как парное молоко, о чем тут спрашивать? Да любой семнадцатилетний пацан уже поднял бы тучу брызг. Но вопрос был с подвохом.

— Попробую… — сказал я.

Разувшись и закатав штаны до колен, я пошел к воде.

Песок был горячий сверху и прохладный в глубине, у самой кромки — мокрый, плотный, гладкий. Мелкая волна доползала до моих следов и слизывала их. Вода начиналась в шаге, теплая даже на вид.

Я сказал себе: шагни.

И не шагнул.

Я постоял, набрал воздуху, как перед нырком. Скомандовал себе по-хорошему. Потом по-плохому. Не вышло ни так ни эдак. Тело как парализовало.

Тогда я попробовал схитрить. Отошел вдоль берега шагов на десять и приблизился к воде с другого места, между делом, не глядя. Хитрость не сработала. У самой границы мокрого песка я остановился так же намертво, как в первый раз.

Шаг не делался.

Да что за фигня?

Голова у меня при этом была в полном порядке, и это оказалось самым поганым. Я все понимал: вода теплая, дно ровное, глубины никакой, до пацанов у пирса докричаться можно шепотом. А я стоял у кромки столбом, и что-то внутри не пускало дальше. Страх точно был не мой, потому что свои страхи я знал наперечет, и море, начальство и темнота в их число не входили.

Нет, этот ужас был чужой, и достался он мне вместе с «жилплощадью».

И тут меня накрыло.

Мир мигнул, и я оказался… нет, там же, но в другое время.

Рассвет. Ровная серая вода до горизонта. Холодный мокрый песок. Желтый бок гитары со стертым якорем. И кто-то рядом.

Я его не вижу — в этой памяти, как в видеозаписи, вообще нет опции «посмотреть по сторонам», — но этот кто-то есть, ждет и что-то говорит. Вернее, предлагает Ромке. Что предлагает — не разобрать: на этом месте глухо. А потом я (он) отвечаю. Одно слово, сказанное вслух, ломким мальчишеским голосом. Единственное слово во всем обрывке, у которого есть звук:

— Нет.

Отпустило так же разом, как накрыло.

Мир снова мигнул, и прежняя картинка вернулась. Солнце, чайки, теплая вода в шаге от моих ног. Я стоял на месте, дышал размеренно, с длинным выдохом, и ждал, пока успокоится сердце.

Тася оказалась рядом. Я не слышал, как она подошла, — девчонка вообще умела двигаться беззвучно, как ниндзя. Смотрела она при этом не на море.

На меня.

Я мог бы соврать. Про холодную воду, про стекляшку на дне, про то, что расхотелось. Вранье за эти две недели было у меня отработано до автоматизма. Но Таське врать было бесполезно.

Она стояла в трех шагах и ждала.

— Ты после того утра другой, Ромка, — сказала Тася.

Это был не вопрос, и я просто кивнул:

— Знаю.