А через два часа аренда кончилась, и пришел счет. Перед сном я хотел дочитать Тасиного Булычева, открыл… и завис. Буквы никуда не делись, каждую по отдельности я узнавал, но в слова они складываться отказывались наотрез и расползались по строчке, как жуки.

Трое суток, напомнил я себе. Ладно. Переживем.

***

Через день, в воскресенье, в дверь протяжно позвонили. Я пошел открывать.

На площадке стояли крупная женщина в нарядном крепдешиновом платье, с прической как у диктора областного телевидения, и щуплый муж с портфелем на полшага позади.

Неверовы, понял я. Сходство с Русланом было налицо. В смысле, на лице: нос.

— Это ваш сын моему ребенку лицо изуродовал?! — начала женщина прямо с порога, без всякого здравствуйте. — У нас справка есть! Мы заявление городовому подадим, будет ваш уголовник на учете стоять! Вы вообще знаете, кто у Руслана дядя?!

Мать за моей спиной охнула и стиснула полотенце. Отец мягко отодвинул меня от двери и встал в проеме, как был, в майке и с газетой в опущенной руке. Родители, понятно, уже все знали от Таськи — все-таки нажаловалась на меня.

— Подавайте, — спокойно сказал отец. — Городовой у нас человек обстоятельный, он все запишет. И про справку запишет, и про то, как ваш сын, подонок, с друзьями к моей дочери приставал на пляже. Вот и разберутся пусть, кто на самом деле уголовник и кого на учет ставить нужно.

— Да как вы… — начала женщина уже на полтона ниже.

— А лучше вот как, — продолжил отец тем же ровным голосом. — Пацаны сцепились — пацаны и разберутся. Они уже и разобрались, как я слыхал. А взрослым в это лезть — только позориться. Всего доброго.

И он закрыл дверь. Не хлопнул, а именно закрыл, аккуратно.

— Петь, а если правда напишут? — тихо спросила мать.

— Не напишут, — буркнул отец, возвращаясь обратно к газете. — Им же хуже будет.

Прав он оказался кругом, потому что заявления никто не подал.

Дальше неделя пошла тихо и скучно, потому что работы не стало никакой, а я всегда жил от задачи до задачи. Экзамены сданы, результатов нет, лето на дворе.

Спасала программа, которую я наметил себе еще на Косе: подъем пораньше, зарядка, пробежка вдоль портового забора и турник во дворе. В первое утро я подтянулся четыре раза с половиной, повисел и признал, что хозяйство мне досталось запущенное. Ничего, это дело поправимое, было бы упорство. Пока ходил неграмотным, я переделал все, что просилось в руки: перебрал велосипед и выправил матери дверцу кухонного шкафа, которая висела на одном шурупе с прошлой зимы.

Один раз я чуть не спалился.

— Ромка, глянь, что тут написано, — попросила мать, выставляя на стол банку, заклеенную бумажкой с чернильной надписью. — Бабка на рынке божилась, что варенье вишневое, а сама подмигивала.

Надпись поплыла у меня перед глазами, как все буквы в эти дни. Открутив крышку, я понюхал.

— Уксус, мам.

— Тьфу ты. — Мать забрала банку и вздохнула. — А говорила, вишневое.

Обошлось. А когда буквы собрались обратно в слова, я на радостях дочитал Булычева и проглотил заодно Тасин учебник истории за девятый класс.

— Русик Неверов, между прочим, всем рассказывает, что под водой налетел носом на сваю, — сообщила Таська, не отрываясь от книги. — На сваю! Носом! Он ее что, не видел?

Оно и понятно. Признаваться, что тебе навалял тот самый утопленник, а потом старшие, которых позвал на помощь, отвесили подзатыльник, для репутации хуже любой сваи.

— Наверное, насвистел, что вода была мутная, — усмехнулся я.

Рыжий Пашка с компанией пропадали на море и исправно звали меня с собой. Один раз я даже сходил с ними, посидел на песке, но до воды так и не дошел. Понятливый рыжий больше эту тему не поднимал.

***

А в среду город загудел.

Для меня все началось с гастронома, куда мать с утра отправила за хлебом. Впереди в очереди стояли две тетки с бидонами, и одна другой говорила, не понижая голоса:

— …в третьей школе, говорят. Все сдал. Все до балла, понимаешь? Такого вообще не бывает, чтобы все.

— Врут, — с удовольствием ответила вторая. — Половину приврали, а половину сами придумали.

— Вот тебе и врут. У Симоновны сноха в облоно бумаги носит, ей видней. Все, говорит, на ушах стоят, из области начальство понаехало…

— А, так это ж Ясенева, — уверенно сказала вторая. — Отличница ихняя. Про нее еще в «Светлогорском вестнике» писали. Мать в родительском комитете, а сама на доске почета висит. Кому ж еще.

— Ну, если Ясенева, тогда понятно, — согласилась первая, и обе успокоились. Тайна была раскрыта.

Хлеб я нес домой не торопясь и по дороге ловил разговоры. За эти дни я уже убедился, что город у нас маленький, сплетни быстро расходятся. У аптеки обсуждали «вундеркинда из третьей школы». У парикмахерской уже уверенно называли Ясеневу. Ну а кто еще? Единственная круглая отличница, на кого тут еще думать? Моя фамилия нигде не звучала, и на том спасибо.

У автоматов с газировкой возле рынка меня перехватил Витек. Вид у него был такой, словно он выиграл в лотерею.