Но его ответ прерывается криками и отрядом тяжеловооруженных стражников, которые входят в загон в сопровождении полудюжины рунных мастеров, Клем, Хамида и самого короля. Очень разъяренного короля, судя по выражению лица Рошана. Я отгоняю свою вину, чувствуя, как недавно исцеленная аздаха угрожающе застывает рядом со мной.

— Сурайя, отойди! — Голос Рошана щелкает, как кнут, отрывистый и холодный. Его королевская гвардия образует полукруг у него за спиной, рунные мастера уже начинают плести сдерживающие заклинания. Ошейник и наручи начинают светиться тем зловещим красным, что и раньше, и внезапно ноздри аздахи раздуваются от боли. С открытой связью между нами я чувствую его боль как звенящее эхо, пока он жестоко не перекрывает связь. Я все еще чувствую ее, но знаю, что для него она в сотню раз хуже.

— Отзови своих псов, — кричу я королю. — Я не в опасности, но я не могу обещать, что они не будут.

Разулек скулит, его колючий хвост хлещет, когда его длинная шея извивается змееподобно. Один удачно направленный удар этого толстого хвоста или его крыла — и эти идиоты погибнут.

— Вы причиняете ему боль. Прекратите!

Огромная голова аздахи наклоняется вперед, ставя меня немного позади себя, и на мгновение кажется, что Разулек намеревается защитить меня, даже когда его бьют руны на ошейнике. Клем издает громкое проклятие, ее черты напряжены от беспокойства. Учитывая реакцию стражников и их поднятое оружие из джаду, я подозреваю, что с их точки зрения это выглядит иначе — будто аздаха собирается сожрать меня как свой следующий обед.

— Не причиняйте ему вреда, — кричу я, ныряя под голову Разулека. Затем я формирую слова в голове и направляю их к нему, задаваясь вопросом, может ли он принимать мои мысли, как я слышала его. Разулек, что ты делаешь?

Защищаю тебя, слабо отвечает он.

— Они не причинят вреда никому из нас, — говорю я вслух. Мой взгляд метается к рунному мастеру и встречает разъяренное лицо короля. — Рошан, пожалуйста. Отзови их. Ему больно, но он защищает меня.

На мгновение кипящая полутень скользит в его взгляде, его закованная в броню рука сжимается, но затем он склоняет голову, его голос мягок и сдержан.

— Ты ослушалась меня.

— Ты чрезмерно реагируешь, это…

Он не дает мне закончить.

— Я запретил тебе, а ты ослушалась меня.

Его слова подобны лезвиям, публично разрывающим меня на части. Мои уши горят от унижения, когда я сглатываю и оглядываю стражников, заполнивших загон. Я не ребенок, чтобы меня отчитывать, и он не должен обращаться со мной как с ребенком. Мне никогда не угрожала реальная опасность. И если бы он доверял мне с самого начала и делился информацией, я бы не была так жадна до самостоятельного выведывания секретов и не нарушала бы его дурацкие правила в процессе. Моя челюсть сжимается, когда он не проявляет никаких признаков уступок. Что ж. Если он хочет играть в эту игру на публике, мы поиграем.

Мой подбородок поднимается.

— Я не ослушалась тебя. Ты сказал не ходить на арену. — Со спокойствием, которого я не чувствую, я обвожу рукой вокруг, сохраняя нейтральное выражение лица. — Мы не на арене, и я хотела сама оценить состояние аздахи.

Он хмурится на мой спокойный ответ.

— А я сказал тебе, что это опасно.

— Не для меня, — парирую я. Я чувствую, как моя кровь закипает от его тона, но понижаю голос чуть-чуть, хотя уверена, что самые близкие все равно меня слышат. — Ты не можешь контролировать все, Рошан. Перестань думать, что знаешь, что для меня лучше, или что знаешь лучше меня. Я в полной безопасности.

Его глаза сужаются, когда из ноздрей Разулека вырывается пар.

— Уверена?

— Я в большей безопасности с ним, чем с любыми твоими воинственными стражниками. Или с тобой, если на то пошло… Я не произношу эти слова, но чувствую их, как свинцовый балласт, разрывающий мое сердце. Когда же я перестала чувствовать себя в безопасности с Рошаном?

Из-за спины его кузена вперед выходит Аран, и аздаха издает леденящий кровь предостерегающий рык. При коротком кивке короля мое сердце уходит в пятки.

— Аран, не смей…

Но слишком поздно.

Руны на ошейнике и наручах Разулека светятся от красного до болезненно-желтого. В тот же момент дикий припадок разрывает нашу приглушенную связь, заставляя мою спину выгнуться от мучительной силы этого. Я скулю, взгляд мечется к аздахе, чьи крылья опущены вниз, все его тело трясется.

— Стойте! Аран, стой! Ты убиваешь его. Он уже слаб. Он не будет сопротивляться!

Разулек скулит, съеживаясь и наконец падает в дрожащую кучу. Наручи не только ограничивают его магию, с запозданием понимаю я. Они предназначены для нанесения повреждения нервов, нанося удар достаточной силы, чтобы обезвредить огромного зверя.

Запоздало я понимаю, что если бы он не перекрыл нашу связь, я, вероятно, была бы в подобном состоянии. Разулек больше не двигается, его огромное тело бесконтрольно подергивается, а из меня вырывается сдавленное рыдание. Запах горелой плоти наполняет пространство, ошейник из джаду продолжает покрывать волдырями и без того пятнистую чешую на его шее. Он стонет в агонии.

Боги, почему они не перестанут причинять ему боль? Я должна что-то сделать!