Едва мы входим на кухню, теплый, маслянистый запах свежеиспеченного хлеба заставляет мой желудок довольно заурчать, напоминая, что я ничего не ела с самого завтрака много часов назад. Кухня гудит, как растревоженный улей: звон кастрюль смешивается с болтовней, пока помощники поваров принимают указания от главного повара — маленькой, круглой, как клецка, женщины, которая к тому же приходится мне тетей, сестрой-близнецом моей матери. Несмотря на разницу в телосложении, сходство между нами поразительное. У нас обеих одинаковые большие серые глаза, выразительные скулы и буйные, черные как смоль кудри.

Поймав ее взгляд, я машу рукой. Она спешит подойти, чтобы заключить и меня, и Лале в объятия, прижимая нас к щедрым складкам своей груди. От нее пахнет теплыми специями и солнечным светом... всем тем, что напоминает мне о доме.

— Доброе утро, Амма, — хором произносим мы, когда она отпускает нас.

— Ты слышала? — шепчет Лале, прежде чем я успеваю ее остановить. — Король пригласил нашу Сурайю во дворец, чтобы представить ее как потенциальную невесту для принца!

Глаза Аммы расширяются, пока я сверлю взглядом свою длинноязыкую лучшую подругу. Вот тебе и сохранить что-то в тайне дольше, чем на две гребаные минуты.

— Неужели? — отвечает Амма, и я поражена тревожным, мрачным выражением, появляющимся на ее лице. — Невесту, говоришь?

— Вряд ли. Я не собираюсь замуж, Амма, — говорю я, хмуро глядя на не слишком-то раскаявшуюся Лале. Я знаю, она рада за меня, но все же мне хотелось бы исподволь подготовить мир к тому, чтобы узнать мои личные дела, с которыми я сама еще не смирилась. Без сомнения, новость уже разносится как лесной пожар среди подслушивающего кухонного персонала. В этой таверне любой шепот превращается в рев. — Если я и поеду, то только ради приключения — увидеть Калдари и дворец. Никто меня там не заметит.

Амма одаривает меня дразнящей улыбкой, но она кажется натянутой.

— Может, если бы ты не выглядела как трубочист, все было бы иначе.

Она выуживает чешуйку пепла из моих волос, пока я выскальзываю из ее хватки.

— А теперь ешьте, ешьте, — велит она нам, пододвигая две тарелки. — Набирайтесь сил. Сильный ум требует сильного тела.

Она уходит по делам, и мы с Лале, не нуждаясь в уговорах, набрасываемся на слоеные лепешки и острый нут с картофелем. Язык приятно пощипывает, когда пряное пюре касается вкусовых рецепторов. Амма — лучший повар во всем Кобане. Спорить готова, даже дворцовые повара в Калдари с ней не сравнятся. Мы с Лале молча едим, пока не набиваем животы. Я улыбаюсь, когда лучшая подруга довольно похлопывает себя по животу.

— Ты же говорила, что тебе пора.

Она подмигивает.

— Девушка должна есть.

— Ты здесь только потому, что тебя кормят, — дразню я. — Признай.

— Признаю вину и принимаю наказание. — Она облизывает губы и вздыхает. — Эта женщина стоит на вес джаду. Дяде Хассану нужно прибрать ее к рукам, пока кто-нибудь не украл ее.

При упоминании отца я встаю. Лале не ошибается. Меня всегда интересовало, почему Амма не вышла за него замуж после того, как моя мать умерла более десяти лет назад, поскольку очевидно, что между ними глубокая связь. Но они оба, кажется, довольны тем, как есть — она повар, а он владелец гостиницы. Пока она часть нашей жизни, я счастлива.

Я осматриваю шумную кухню и замечаю Амму, тихо беседующую с моим отцом, чье обветренное лицо стало напряженным. Она жестикулирует руками — явный признак того, что она чем-то расстроена, и с каждым выразительным взмахом, сопровождающим ее лихорадочные слова, его спина выпрямляется все больше и больше.

Что они говорят?

Я быстро машу Лале на прощание, почти выпроваживая ее за дверь в своей спешке подслушать. Я знаю, что подслушивать частный разговор нехорошо, но если речь обо мне или о том, что так встревожило Амму ранее, то я хочу знать. Я подкрадываюсь ближе, пока до меня не доходит низкий баритон отца.

— Она не может ехать.

Они точно говорят обо мне.

— Прошло почти двадцать пять лет. Это может быть просто совпадением. — Я настораживаюсь. Совпадением для чего? Он проводит рукой по бороде и издает сквозь зубы рычание разочарования. — Ты не думаешь, что она знает, правда?

Он имеет в виду меня или кого-то другого? Очевидно, меня держат в неведении относительно чего-то важного, и любопытство захлестывает меня. Я хмурюсь и напрягаюсь, чтобы расслышать ответ Аммы.

— Нет. Защита моей сестры все еще сильна. Она умерла, чтобы создать ее. Мы должны оберегать ее, Хассан.

По позвонкам моей спины пробегает холодок. Моя мать умерла от изнурительной болезни. Но то, как говорит Амма, звучит иначе... словно ее смерть была преднамеренной. Чтобы защитить меня. Вопросы роятся в моем мозгу, как личинки песчаных червей. Как можно защитить кого-то, умерев? Ее слова не имеют никакого смысла.

Расстроенная Амма подается вперед, чтобы обнять отца, и я, с бешено колотящимся сердцем, крадучись возвращаюсь туда, где мы сидели с Лале. Когда Амма возвращается, я открываю рот, чтобы спросить о их разговоре, но пустой взгляд в ее глазах останавливает меня. Я никогда не видела свою милую, нежную, улыбчивую Амму такой мрачной. Почему у нее такой вид, будто наступает конец света?

— Амма? — осторожно начинаю я. — Все в порядке?