Он ведет меня вдоль по коридору, я волоку ноги, и снаружи, всего на секунду, клянусь, что вижу машину Энни, припаркованную у подъездной дорожки. Но в этом нет смысла. Следы Энни, та маленькая дорожка, что она оставила в доме, исчезли. И то письмо, которое я бросила в свою комнату… исчезло.

Должно быть, Маркус прав. Мне всё это мерещится. Я… в бреду. Энни никогда здесь не было.

Маркус ошибся. Мне было не до смеха, когда очнулась.

Маркус ошибся. Мне было не до смеха, когда очнулась.

Я потеряла счет времени. День сменяется днем, сливаясь воедино, пока недели не растворяются в одно размытое пятно. Провалы в памяти продолжают терзать мой мозг, словно я оставила рассудок где-то между домом Энни и этим местом… или, может, он исчез гораздо раньше. День, когда Маркус уехал в отпуск, неотличим от дня его возвращения. Целая неделя пролетела. Не знаю как, но пролетела. Возможно, я проспала всё это время. А возможно, и нет. Я знаю лишь одно: время прошло без меня.

Дети Маркуса… давно их не видела. Или, может быть, видела, но это просто стерлось из моей памяти. Единственное, в чем уверена, – так это рутина, в которой увязла, словно в болоте. Уборка, готовка, секс, повтор. Хотелось бы добавить «сон», но с тем, что я принимаю, настоящий отдых невозможен. Собеседование тоже упустила, как и всю свою жизнь. Когда спросила об этом Маркуса, он ответил, что никакого собеседования не было, и номера, написанного на холодильнике, никогда не существовало. Наверное, это логично: будь у него какой-то помощник, разве он не появлялся бы здесь постоянно?

Отражение в зеркале в ванной пугает. Повязки над бровью больше нет, но шрам под ней остался – грубый и заметный. Он глубокий, широкий – зашитый с «мастерством» человека, не имеющего никакого медицинского образования. Провожу по нему рукой, и вспоминаю галлюцинацию, в которой Энни говорила, что Маркус не врач. Должно быть, именно эта мысль пришла мне в голову, когда впервые увидела свое отражение. Шрам – это даже не самое страшное. Он плавно сливается с тем, что тянется по щеке, но мое лицо… как будто на меня смотрит кто-то другой.

Щеки впали, кожа стала почти прозрачной, а круги под глазами такие глубокие что похожи на синяки. Знаю, что наркотики истощают меня, уничтожая как мышцы, так и жир, но с каждым днем, кажется, меня это волнует всё меньше. Я перестала задавать вопросы. Просто слушаюсь Маркуса. В конце концов, он заботится обо мне.

Сегодня вечером он пожелал особый ужин – скаллопини из курицы. Когда я попыталась найти рецепт, то поняла, что у меня нет ни Wi-Fi, ни связи уже... сколько времени?

Каким-то образом оказываюсь на кухне. Не понимаю, как и когда вышла из ванной, но вот я здесь, мысли прерывает хруст стекла под ногами. Должно быть, стакан упал в какой-то момент. Беру совок с нижней полки и замечаю деревянную панель у стены.

Наклоняюсь, чтобы поставить ее на место, но она не плотно прилегает. Скажу об этом Маркусу позже. Стоит мне ее пошевелить, как панель соскальзывает, открывая темную нишу, в которой торчит что-то белое. Вытаскиваю, и передо мной оказывается небольшая стопка карточек с рецептами, написанными от руки, бумага чуть плотнее обычной, чернила выцвели, но всё еще читаемы.

Пролистывая их, замечаю небольшие заметки на полях – замена овощей, увеличенные пропорции, результаты проб и ошибок, нацарапанных на каждой карточке. В конце концов, нахожу рецепт под названием «Курица скаллопини». Вот это повезло!

Дочитываю рецепт и к горлу подступает тошнота. Но что меня тревожит еще сильнее, так это бледное пятно засохшей крови в уголке – отпечаток пальца и несколько капель. Может быть, его бывшая случайно порезалась во время готовки. Или, может быть… может, дело совсем в другом. Почему рецепты спрятаны?

Выпрямляюсь, чувствуя, как холодок пробирает до костей. Сегодня вечером приготовлю брокколи на пару и посмотрю, что будет.

Щеку обжигает боль, поднимаю руку, чтобы прикрыть лицо, из груди вырывается рыдание. Ладонь Маркуса застыла в воздухе, его рот кривится от гнева.

— Ты не поняла с первого раза, да? — он отодвигает стул, скрежет ножек по кафелю режет слух.

— Что...? — слова застревают у в горле, когда его лицо искажается.

— Захлопни свой грязный рот, шлюха, — выплевывает он, брызги слюны летят мне в лицо, его рука смыкается на моем горле, толкая назад. Пятки скользят по мраморному полу, пока плечи не врезаются в стену.

Из меня вырывается еще одно сдавленное рыдание.

— Пожалуйста, — мой шепот еле слышен.

Его хватка усиливается, он приподнимает меня по стене, рука напряжена от ярости.

— Отварить эту чертову брокколи. Это, что, было не понятно с первого раза?!