Разве это не омерзительно? Жить под одной крышей, с одними и теми же родителями, и при этом иметь настолько кардинально разные детские годы.

Я ее старший брат. Должен был ее защищать. Я всегда старался, всегда был рядом, когда какой-нибудь придурок доводил ее до слез или девчонки были жестоки. И все же, когда было нужнее всего, меня не оказалось рядом.

Я отвернулся от нее, ради всего святого! Она стояла в комнате, умоляя о спасении, а я был слишком эгоистично зациклен на себе, чтобы заметить ее страх.

Я искренне говорил Айви то, что сказал: я ненавижу себя. Никогда в жизни не ненавидел так сильно, как сейчас.

Если бы я только...

Дверь позади открывается. Вытирая рот, я поднимаю голову и вижу лучшего друга, который выглядит ничуть не лучше меня. Его обычно идеально уложенные волосы всклокочены, словно пропускал сквозь них пальцы тысячу раз. Всегда золотисто-смуглая кожа стала пепельно-серой, а глаза покраснели от полопнувших сосудов.

Он тоже меня ненавидит? А Айви?

Они ненавидят меня за то, что не спас ее?

Ненавидят так же сильно, как я ненавижу себя?

Нижняя губа начинает дрожать – кажется, в тысячный раз за эту ночь.

— Это вообще когда-нибудь заканчивается? — спрашиваю я; голос звучит как битое стекло.

— Что заканчивается?

— Эта ненависть? Презрение к самому себе? Я не могу перестать представлять, что он с ней делал, не могу перестать видеть это... Я не могу это остановить, Маттео. Я ведь ничего не остановил.

— Мы не знали, Калеб.

Я поворачиваюсь к нему всем корпусом; еще одна слезинка медленно скатывается по щеке.

— Я должен был знать. Она моя сестра, а он был отцом... — я запинаюсь на этом слове. На сломанном слове, которое уже никогда не будет значить то же самое. С силой ударив себя в грудь, я вскрикиваю: — Я должен был заметить! Должен был все прекратить! Я был прямо по коридору, пока он ломал ее!

Я перехожу на крик, голос срывается, но это ничто по сравнению с тем, как физически болит сердце. Я бы предпочел получить пулю. Предпочел, чтобы меня сбил поезд, лишь бы не чувствовать эту боль.

Я хочу, чтобы это прекратилось.

Хочу, чтобы все это закончилось.

Хочу, чтобы мысли перестали кружиться в голове.

Хочу, чтобы боль перестала сжирать меня заживо.

Хочу, чтобы в голове больше не было столько ненависти к себе, которая требует взять лезвие и...

Маттео шагает в мое личное пространство и обхватывает руками. Это все, что нужно моему телу, чтобы спрыгнуть с того края, по которому долго балансировал. Я ломаюсь – в сотый раз с тех пор, как услышал, что отец сделал с моей сестрой.

— Я знаю, — шепчет он охрипшим голосом. — Я знаю, — повторяет он, и внезапно я понимаю, что я не единственный, кто сломался. Не единственный, кто плачет.

Маттео Валенти, человек из стали, рассыпается на куски в моих объятиях ради девочки, которую мы оба любим.

— Я был прямо в конце коридора, — горестно шепчу я.

— Мы оба были.

Я отстраняюсь. Слезы беспрепятственно текут по щекам Маттео.

— Как мы могли не знать?

Он качает головой, желвак на скуле судорожно дергается.

— Он виртуозно все скрывал, идеально носил маску. Как и большинство педофилов. Они первоклассные манипуляторы, — он делает паузу. — Он не хотел, чтобы кто-то знал, Калеб. Естественно, мы не могли заметить никаких признаков.

Из груди вырывается насмешливое фырканье. Отступив на шаг, я вытираю лицо и шмыгаю.

— И подумать только: я вел себя как полный мудак, пока она справлялась со всем этим... — чувство вины, ставшее постоянным спутником, снова поднимает уродливую голову, перекрывая мне кислород.

— Ты не знал, Калеб.

Я качаю головой.

— Этому нет оправданий. Я не должен был вести себя как мудак, независимо от того, что происходило, — что-то трескается в груди, когда я шепчу: — Неужели я не дал ей почувствовать себя в достаточной безопасности, чтобы она доверилась?

Этой мысли вообще не должно быть. Не должно. И все же она есть.

Почему Маттео?

Почему не я?

Его губы сжимаются в подобие грустной улыбки.

— Я пытался убедить ее рассказать. Она была категорически против, не хотела расстраивать.

Глаза чуть не вываливаются из орбит.

— Меня? — недоверчиво переспрашиваю я. — Зачем ей было защищать меня?

— Мы оба боготворили его в детстве. Она не хотела это разрушать.

— Это не она разрушила, — скалюсь я. — А он.

Маттео поднимает руки в примирительном жесте.

— Я просто повторяю ее слова. Я с этим не согласен. Меня просто убивало смотреть тебе в глаза, зная, что скрываю такое.

Пазл последних недель складывается воедино.

— Так вот почему ты меня избегал?

Пожав плечами, он опускает руки.

— Я не мог смотреть на тебя, зная правду. Мы и так были на ножах, так что было проще просто...

— Избегать.

Морщась, Маттео опускает подбородок.