— Знаю, малышка Айви, — с грустью отзывается он. — Будет нелегко, но мы рядом. Верим тебе и готовы помочь в войне. Только не дай ему победить. Он и так отнял слишком многое. Ему самое место – гнить в аду.

— Вот только это не значит, что так и случится.

— Я попросил у Маттео разрешения лично сообщить кое-какие новости, — Киран вглядывается нам за спины, словно пытаясь сквозь чащу леса разглядеть домик. — Уговорить его оказалось сложнее, чем вырвать зуб: рвался быть рядом в тот момент, когда ты все узнаешь, — снова повернувшись, он без всяких предисловий рубит с плеча: — Объявились и другие пострадавшие, Айви. Ты не единственная, кому он причинил боль.

Тело реагирует быстрее, чем успеваю его усмирить. Голова откидывается, словно от пощечины, веки начинают лихорадочно трепетать, а пульс взлетает до небес.

— Прости... что ты сказал?

— Есть и другие.

Киран снова произносит это абсолютно будничным тоном, но смысл сказанного никак не доходит до сознания. Фраза просто не способна зацепиться за сердце: оно колотится с такой неистовой силой, что слова отскакивают прочь.

— Я-я... но... откуда тебе знать?

Голова идет кругом.

— Девочки из детской футбольной команды. Некоторые из них увидели новости и вышли на пиар-отдел Калеба, пытаясь связаться.

Накатывает сокрушительная волна эмоций; я лишь отрицательно мотаю головой, рискуя захлебнуться в новой порции боли.

— Но он же тренировал семилеток. Они... они совсем...

— Малышки, — заканчивает он. — Совсем крохи. Как и ты тогда.

Лицо немеет, по коже бегут мурашки.

— Кажется, я сейчас отключусь, — слабо выдавливаю я, чувствуя, как ноги превращаются в вату. Киран бросается ко мне и подхватывает под локоть, помогая опуститься на поваленное бревно неподалеку.

И слава богу, потому что кругом идет не только голова. От открывшейся правды тело начинает ощутимо покачиваться.

— Сколько? — спустя какое-то время срывающимся шепотом выдавливаю я.

Опустившись рядом, Киран отвечает приглушенным голосом:

— На данный момент? Тринадцать.

При звуке этого числа я резко поднимаю голову.

— Тринадцать?! — голос срывается на пронзительный вскрик.

— Айви, он работал тренером долгие годы. Полагаю, это только верхушка айсберга. Твоя смелость и то, что не промолчала, поможет восстановить справедливость для множества судеб.

Снова мотнув головой, я вскакиваю на ноги: сидеть больше нет ни малейшего желания, да и физической возможности тоже – по венам начинает разливаться нечто чужеродное. Странное, мерзко-липкое ощущение, от которого не удается избавиться, сколько бы я ни мерила шагами поляну.

Чувствую себя грязной. Использованной. Я словно...

Резко отвернувшись, я выплевываю содержимое желудка на землю. Мягкие руки Кирана собирают волосы на затылке, пока он успокаивающе поглаживает меня по спине круговыми движениями.

Опустошив желудок, я еще какое-то время стою согнувшись, пытаясь отплеваться от тошнотворного привкуса во рту, а затем выпрямляюсь и утираю губы тыльной стороной ладони.

— Почему ты захотел сообщить об этом без Маттео?

— Потому что, будь я на твоем месте, мне захотелось бы, чтобы при моем крике поблизости не было ни души.

Мы встречаемся взглядами; в памяти всплывает его недавняя история, то абсолютное опустошение, пожиравшее парня изнутри, пока он делился своей самой страшной тайной – тайной, которую я унесу в могилу.

— Мне было бы жизненно необходимо узнать об этом, чтобы сначала рассыпаться на куски, а затем подняться, твердо решить, что с меня хватит, и броситься в бой, — Киран замолкает, и в тишине слышно, как он сглатывает подступивший ком. — Я бы позволил ярости поглотить себя целиком: она дала бы силы выстоять в самом тяжелом испытании в жизни и заставить заткнуться его. Потому что замолчать навсегда должен именно он. А не ты, Айви. Ни ты, ни все те девочки, чьи судьбы он покалечил.

Киран делает шаг ко мне.

— Калеб с Маттео не станут давить. Они ни за что не принудят тебя к активным действиям.

— Тогда почему это делаешь ты?

— Потому что безумно жалею, что так и не дал отпор своему монстру. Жалею, что промолчал. Жалею, что не боролся так отчаянно, как ты. Я позволил ему выйти сухим из воды и теперь не желаю смотреть, как подобное сожаление будет пожирать изнутри тебя, — взгляд непрерывно скользит по моему лицу, заглядывая в самые глаза, когда он негромко добавляет: — Так что позволь себе сломаться. Позволь опереться на наши плечи, но разожги в себе гнев настолько, чтобы ринуться в бой.

Несмотря на всепоглощающую, пробирающую до самых костей усталость, я всем нутром ощущаю чудовищную несправедливость происходящего. Слышу, как израненная им маленькая девочка внутри меня бьется и кричит за дверью, где так старательно держала ее взаперти.