— Даже не знаю, с чего начать. У меня столько вопросов, и не уверен, что смогу вынести ответы на большинство из них. Я просто... просто поверить не могу, что ты тащила все в одиночку. Совру, если скажу, что мне не больно. Меня выворачивает наизнанку от мысли, что ты не решилась открыться.

— Я не хотела этого, Калеб. Не хотела, чтобы кто-то знал... Не хотела все разрушить.

— Мы сломались уже давно. Семья рухнула в тот самый миг, когда он впервые к тебе прикоснулся, — Калеб замолкает; повисает тяжелая, удушливая пауза, прежде чем он едва слышно произносит: — Как долго это продолжалось?

Куда легче вытащить из сердца нож, чем выдавить слова, застрявшие на языке.

Ведь стоит Калебу узнать все подробности...

— В три года он впервые ко мне притронулся, — у Калеба с губ срывается нечто среднее между всхлипом и потрясенным вскриком, но до одури страшно смотреть, как признания ломают его. Поэтому я, словно последняя трусиха, упрямо пялюсь прямо перед собой на гору, наблюдая, как небо рассекают птицы. Вот бы упорхнуть вслед за ними. — Все прекратилось в тринадцать, с первыми месячными, — губы кривятся от омерзения. — Он заявил, что я стала противной, что тело изменилось...

— Потому что ты перестала быть ребенком.

Тяжесть правды душит, поэтому я просто киваю.

— Когда мама об этом узнала?

История причиняет такую боль, что кажется физической раной – такой, с которой нужно срывать повязку и дать крови сочиться из тела. Поднимая с земли опавший листок, я начинаю рвать его на мелкие кусочки, чтобы занять руки.

— Пожалуйста, Ви, не скрывай ничего. Мне нужно знать – столько, сколько ты готова рассказать, – нужны ответы. Просто... кажется, что мир перевернулся с ног на голову, и я пытаюсь сложить новые кусочки пазла, но их не хватает.

Краем глаза я вижу в его взгляде то отчаяние, которое слышала в собственном голосе, и понимаю, что не могу отказать.

В конце концов, это и его отец.

Приоткрыв губы, я даю истории вылиться, несмотря на то, как трудно двигать языком и использовать голосовые связки, несмотря на то, как физически больно преодолевать комок в горле, несмотря на то, как сильно сжимается сердце в груди, словно тоже плачет.

Я рассказываю брату все. Начиная с самого начала.

Папа часто заглядывал в комнату поздно ночью, и я загоралась, как фейерверк в День Независимости. В те времена я обожала сказки на ночь – ждала с нетерпением весь день. Он читал мне, подделывая голоса персонажей. Однажды ночью думала, что он вернется, чтобы продолжить сказку, и я умоляла не прекращать читать.

Как же я ошибалась.

Тогда он впервые прикоснулся ко мне, и с тех пор я навсегда лишилась невинности.

Оглядываясь назад, кажется, будто я смотрю на совершенно другого человека. Вижу, как он сидит на краю кровати, в воздухе витает затхлый запах виски, а широкая улыбка исчезает, когда он невнятно произносит:

— Будь хорошей девочкой и покажи папочке, как сильно его любишь.

Его рука скользнула под простыню, и впервые в жизни я возненавидела прикосновения отца. Это уже не были руки отца; его объятия больше не казались безопасными.

Под угрозами убить Калеба я тихо плакала в постели, не понимая, почему папа говорил, что это любовь, когда его руки причиняли боль. Почему показывал свои интимные места и почему мое тело делало вещи, которые ни одна маленькая девочка не должна была бы когда-либо видеть.

Это был первый раз, когда он прикоснулся ко мне, и последний раз, когда я была невинной.

В тот день и каждую последующую ночь меня лишали невинности. Я молчала, подавленная ужасом того, что он убьет брата, которого обожала всем сердцем. И насилие продолжалось день за днем, недели сменялись месяцами, а месяцы превращались в годы.

Калеб не прикасается ко мне. Он молча сидит рядом, пока я рассказываю, как отец перешел от прикосновений ко мне и к себе самому к полноценному изнасилованию, когда мне было пять.

Детали, о которых ему не нужно знать, я оставляю. Есть вещи, которыми никогда не поделюсь – ни с полицией, ни даже с Маттео. Есть вещи, о которых никогда не хочу говорить, – правды, от одной только мысли о которых, если задерживаюсь слишком долго, тело замирает. Если я о них говорю, это значит, что все действительно произошло, а я не хочу этого признавать.

Я заканчиваю рассказ о том, что говорила и делала мать, о том, как воспоминания вернулись, пока я была с Картером, и о том, как Фелисити и Картер сблизились, обсуждая способы «помочь мне» справиться с болью, но в итоге только усугубили.

Только когда я выплеснула из души все, что накопилось, брат поворачивается с покрасневшими глазами и спрашивает:

— Те ночи, когда умоляла спать в моей комнате... Ты... ты знала, что он придет?

Я знаю, что ответ раздавит его, знаю, что разбивает Калеба и без того уязвимое сердце, поэтому молчу. Но это тоже ответ, по-своему.