— Надеюсь, все закончится тем, что он окажется за решеткой, — говорит он, и, несмотря на весь трагизм ситуации, я не могу сдержать короткий смешок.

Офицер Лилит не находит этот комментарий забавным.

— Как уже сказала, все зависит от ряда факторов.

— Когда отпустят Калеба?

При упоминании брата я поворачиваю голову, но продолжаю цепляться за руки Маттео, не давая расцепить объятия.

Офицер переводит взгляд с него на меня.

— Он должен выйти с минуты на минуту. Полагаю, забирает свои вещи.

Маттео отпускает меня лишь на секунду, чтобы пожать ей руку.

— Спасибо за помощь, офицер.

Она кивает, отвечая коротким рукопожатием.

— Просто делаю свою работу, — с этими словами она разворачивается и уходит через ту же дверь, из которой мы только что вышли.

Маттео утыкается подбородком мне в макушку.

— Она... весьма суровая.

— Очень прагматичная.

— Она была с тобой вежлива?

Я киваю и целую его в предплечье.

— Очень. Кажется, она профессионал своего дела.

— По шкале от одного до десяти: как далеко ты «улетела», Птичка?

От его вопроса сердце окончательно тает.

Не нужно ничего говорить, не нужно пытаться объяснить, что я чувствую.

Быть любимым – значит быть понятым.

И Маттео Валенти понимает меня так, как никто другой.

— На семерку, — шепчу я.

Кивнув, он наклоняется и снова целует меня в макушку.

— Ничего страшного, если нужно продолжать полет. Позволь разуму переварить все это и защитить себя так, как он умеет лучше всего, — он переходит на шепот. — Я помогу найти дорогу обратно к себе.

В горле встает ком; оно переполняется словами, которые я не знаю, как произнести. Но спасает скрип открывающейся позади нас двери.

Мы оборачиваемся как раз в тот момент, когда в фойе входит Калеб; он выглядит таким же потрепанным, как и я.

Высвободившись из объятий Маттео, я бросаюсь в другие, не менее спасительные объятия. Калеб обхватывает меня руками, его тело бессильно обмякает от облегчения. Вскоре плечи начинают содрогаться, и он сжимает меня в отчаянной хватке, цепляясь так, словно от этого зависит жизнь. Словно если будем держать друг друга достаточно долго, все волшебным образом исправится.

Я не должна испытывать чувство вины, но оно все равно здесь.

Его тяжесть сдавливает ребра, несмотря на то, что разум умоляет сердце отпустить эти эмоции. Но сердце не может. Они кружат в бесконечном хороводе, пытаясь утянуть меня на самое дно. Им нужен выход, поэтому я надломленно шепчу:

— Прости, что он это делает.

Калеб всхлипывает, прежде чем отстраниться. Не убирая рук с предплечий, он впивается в меня умоляющим взглядом.

— Никогда не извиняйся за действия этого монстра. Я больше никогда в жизни не хочу слышать, как ты просишь прощения, Айви, — его нижняя губа дрожит, голос ломается. — Пожалуйста, не извиняйся. Только не за это.

Не успеваю я ответить, как он переводит взгляд и смотрит поверх моего плеча на Маттео. Между ними происходит безмолвный диалог длиной в тысячу слов.

Хриплый голос Маттео пробирает до мурашек.

— Давай увозить ее.

Калеб кивает, отпуская меня, и место тут же занимает тепло Маттео. Один этот простой жест говорит громче любых слов.

Маттео обнимает меня за плечи, и мы направляемся к выходу.

— Я заранее забронировал домик на Гранд-Лейк. Можем заселиться... — слова Маттео обрываются на полуслове: он распахивает входную дверь участка, и нас буквально сносит лавиной людей.

Сначала я думаю, что мы попали на какую-то акцию протеста. Это единственное логичное объяснение тому, почему перед зданием собралась огромная толпа, и почему полицейские выскакивают из-за наших спин, пытаясь оттеснить их от ступеней.

Но потом начинаются вспышки.

Ослепляющие, непрерывные белые вспышки.

А затем обрушивается град вопросов – и не к моему брату или парню, которые годами были под прицелом СМИ, а ко мне.

— Айви! Айви!

— Вы дали показания полиции?

— Почему отец выдвинул обвинения против вашего брата?

— Планируете подавать на него в суд?

— Вы его единственная жертва?

— Хотите как-то прокомментировать слова отца о том, что вы психически нездоровы и нуждаетесь в лечении?

— Айви, правда ли, что в подростковом возрасте вы были трудным ребенком?

— Это просто попытка привлечь к себе внимание?

— Айви, посмотрите сюда!

Их слова бьют наотмашь, затаскивая меня обратно в ту яму отчаяния, которую, как казалось, я уже преодолела.

Требуется секунда, чтобы осознать, что именно происходит, но Маттео реагирует быстрее Калеба.

Он обхватывает меня за талию одной рукой, приподнимая над землей, а другой закрывает лицо, прижимая голову к своей груди. Он несет меня вниз по ступенькам сквозь беснующуюся толпу журналистов.

Рука Калеба ложится мне на спину, я вздрагиваю, но тут же узнаю его голос.