— Эй. Полегче, убийца. Это всего лишь я.

— Себастиан? — Она таращится на меня. — Что ты здесь делаешь?

— Проверяю тебя. Я стучал. Ты не ответила, и я, эм… воспользовался запасным ключом, о котором рассказала Мия.

— Это взлом с проникновением.

— Технически это законное открытие с последующим проникновением. Хотя выбить дверь было бы гораздо веселее. — Губы растягиваются в улыбке. — Что ты делаешь на полу?

— Ночью я выпила обезболивающее, потому что не могла уснуть. Наверное, оно меня вырубило. Несколько минут назад я проснулась совершенно дезориентированной. Оказаться на полу в планы не входило. Теперь на другой стороне тела появится такой же синяк.

Я подхожу ближе и присаживаюсь. Улыбка становится шире, когда замечаю волосы, торчащие вверх сразу в трех местах. Полосу на щеке от складки на наволочке. Сонную корочку в уголке глаза и шелковые простыни, обернутые вокруг плеч.

— Черт, Монро. По утрам ты выглядишь ужасно. Это гнездо на голове — новый уровень.

— Да пошел ты. Мне снились очень яркие сны, ясно?

— О чем? Как ты боролась со львом?

— У меня целый шкаф обуви, Данн. И я не боюсь пустить ее в ход.

— Сложи оружие, През. — Мой взгляд цепляется за мягкую игрушку, наполовину скрытую под простынями, и я смеюсь. — Это Реджинальд?

— Он самый. Я же говорила, что каждый вечер укладываю его в постель.

— Ты не говорила, что еще и спишь с ним.

— Он мой динозавр эмоциональной поддержки. — Куинси тянется за ним и крепко прижимает к груди. — Конечно, я с ним сплю.

Она сохранила игрушку, которую я ей подарил.

Не знаю, почему это кажется таким чертовски важным.

Но кажется.

Я на вершине мира.

— Как ты? Как лодыжка?

— Выживаю. Уверена, женщины говорили тебе, что у тебя волшебные руки, но в этой ситуации они не помогут. Ты ее не починишь.

— Говорили. — Я опускаюсь на колени и сажусь на пятки. — Все еще больно, да?

— Да. — Куинси прикусывает нижнюю губу.

Она выпутывается из простыней, обнажая ноги. На одной ступне носок, на другой нет. Никаких пижамных штанов. Только большая футболка с мультяшным авокадо, едва прикрывающая верхнюю часть бедер.

Не дать взгляду опуститься ниже — настоящий подвиг.

Но я слаб.

Жалкое подобие мужчины.

Поэтому все-таки смотрю.

Всего секунду.

На левом колене у нее шрам. Выцветший, почти белый. Я никогда его не видел. Откуда он? Как давно появился? Выше начинаются изгибы, по которым мне хочется провести пальцами. Чуть ниже края футболки виднеется маленькая красная отметина.

Мне хочется лизнуть ее. Найти ту татуировку, о которой она упомянула в баре. Вернуться к реальности оказывается самой сложной задачей в моей жизни.

— Можно я проверю, все ли с тобой в порядке? Помогу? — спрашиваю я. — Пожалуйста, — добавляю с едва скрываемым отчаянием.

— Да, — шепчет она. — Но только потому, что хочу почувствовать себя лучше.

Мне плевать на причину. Я просто благодарен, что она позволяет мне находиться так близко. Взгляд снова срывается, скользит по ее футболке и ногам. Правая лодыжка распухла и стала фиолетовой, и я резко втягиваю воздух. Когда она пытается пошевелиться, из горла вырывается тихий стон. Я кладу ладонь ей на голень.

— Не надо, — говорю я. — Тебе нужно приложить лед и поднять ногу.

— Подложу что-нибудь после эфира. Потом могу весь день лежать в постели.

— Эфира? Уже почти десять, Куинси.

— Что? Нет. Нет-нет-нет.

Это мгновенно приводит ее в чувство. Она с трудом встает, едва удерживаясь на ногах. Опирается рукой на мое плечо, а я хватаюсь за первое, до чего могу дотянуться, — за заднюю поверхность ее бедра. Чуть не получаю сердечный приступ, когда она пошатывается и едва не падает.

— Не спеши. Ты только сильнее себе навредишь.

— Мне нужно в кабинет. Он дальше по коридору. Доковыляю.

— Куинси.

Она не останавливается, упрямая до самого конца, и я продолжаю ее держать.

— Сегодня этого не будет.

— Я никогда не пропускала эфир. — Она сглатывает. Нижняя губа дрожит. — Я всегда прихожу. Всегда, Себастиан. А теперь подведу людей.

Ее голос ломается, когда она произносит мое имя. Я вскакиваю, мгновенно принимая решение. Ладонь перемещается на ее бедро, удерживая на месте и сминая футболку у талии. Она моргает покрасневшими от слез глазами, и я понимаю: видеть ее расстроенной — худшее чувство на свете.

— Я проведу твой эфир, — выпаливаю я.

— Что?

— Выйду в эфир и скажу, что начало задерживается. Дам тебе еще обезболивающего, принесу лед, а потом подменю тебя.

— Ты не умеешь вести мое шоу. Ты умеешь вести новости.

— Ты ведь говоришь о погоде? — спрашиваю я, изображая дурака.

Будто не выучил ее вступительную речь наизусть. Будто не знаю мелодию, которая звучит перед началом эфира.

— Поверишь, если скажу, что я тоже умею говорить о погоде?