Разговор обрывается, когда мы проезжаем мимо машины с упавшим на капот деревом. Совсем рядом с домом лежит провод под напряжением.

— Надеюсь, никто не включает генераторы в помещении. — Она прижимается носом к окну, и стекло запотевает от дыхания. Каждый раз, когда я смотрю на нее, нижняя губа зажата между зубами. Она внимательно осматривает улицы, будто проверяет, не нужна ли кому-нибудь помощь, и за ребрами возникает резкая, рваная боль. — Я постоянно напоминаю людям об отравлении угарным газом.

— Страх заставляет людей делать то, чего они обычно не делают. И забывать то, что обычно помнят.

— Правда или действие, Данн? — спрашивает она, и я улыбаюсь.

— Правда, Монро.

— Какое стихийное бедствие было самым страшным из тех, что ты освещал?

— Ого. — Я шумно выдыхаю. — Сложный вопрос. Несколько лет назад в Теннесси было сильное наводнение. Я следил за системой несколько дней, а потом ABC отправила меня туда. Это было... — Я качаю головой. — Никогда раньше не видел таких разрушений. Были города, а потом их не стало. Хуже всего были поисково-спасательные работы.

— Мне жаль. — Куинси тянется ко мне и кладет ладонь на предплечье. Хорошо, что я еду гораздо медленнее разрешенной скорости. От ее прикосновения я едва не дергаю руль вправо. — Наверное, это было тяжело.

— Я многое видел. И знаю, что ты тоже. Но плюшевые мишки, выброшенные на берег реки? Целые дома, унесенные на километры вниз по течению? Такое переворачивает весь мир. — Я ненадолго замолкаю, отгоняя воспоминания. Не хочу на них зацикливаться. — Люди считают, что мы привыкаем к разрушениям, потому что постоянно их освещаем. Может, некоторые метеорологи и репортеры действительно привыкают, но мне каждый раз чертовски тяжело. Когда я сообщаю число погибших после землетрясения, оползня или торнадо, который ночью прошелся по Великим равнинам, меня тошнит. Один человек. Тридцать. Неважно. Все это причиняет боль.

— Я почти не участвовала в работе после стихийных бедствий. Не уверена, что справилась бы. Иногда мне кажется, я принимаю все слишком близко к сердцу. Словно я слишком мягкая для этого. — Она убирает руку с моего предплечья и указывает на дорогу впереди. — Но рассказывать эти истории важно, правда? Чтобы люди помнили, зачем мы делаем свою работу.

— Да. — При глотке першит в горле. — А у тебя? Какое стихийное бедствие было самым страшным?

— Ураган третьей категории два года назад. Целый поселок передвижных домов стерло с лица земли.

— Господи. — Я смотрю на дорогу, уставший так, что мог бы проспать пятнадцать часов. Адреналин после урагана уходит, и это лучшая из возможных усталостей. Тяжелые веки, обессиленные конечности. — Каждый раз, когда возвращаюсь после стихийного бедствия — будь то метель, лесные пожары или пыльные бури...

— Хабубы.

— Хабубы. — Я улыбаюсь. — Я чувствую благодарность, понимаешь?

— Поэтому сегодня был хороший день?

— В том числе. — Я указываю на большую вывеску впереди. — Та-дам. Мы приехали.

— Waffle House? — Куинси смеется и накручивает на палец мокрые кончики волос, а потом отпускает. — Ты серьезно?

— Только не говори, что не веришь в индекс Waffle House, През.

— Конечно верю. Если им пользуется глава FEMA во время стихийных бедствий, значит, и мне подойдет.

— Умница, — говорю я и с новой решимостью распахиваю дверь, когда она опускает подбородок к груди, скрывая румянец. — Похоже, у нас зеленый уровень. Посмотри, официант только что вынес тарелку еды.

— Разве не безумие, что сеть ресторанов связана с оценкой рисков? — Она выбирается из машины и захлопывает дверь. — Наверное, для местных это хороший знак. Закрытый Waffle House означает серьезные разрушения, а это никому не на пользу.

— Особенно мне, когда я голоден. За весь день я съел только пачку семечек и протеиновый батончик по дороге сюда.

— Я похожа на мокрую крысу? — Куинси встает передо мной и морщится. Мой взгляд скользит по ее телу: от футболки, облепившей грудь, до резиновых сапог, доходящих до середины икр. — Нужно было забрать из машины сменную одежду.

— Дай посмотреть.

Я обхватываю ладонями ее лицо и внимательно изучаю. Поворачиваю подбородок влево, потом вправо и задумчиво мычу. Помада почти стерлась. Волосы стали на три тона темнее и промокли насквозь. А усталость, пробравшаяся до костей, заметна по щекам и мелким морщинкам у глаз.

Я тоже это чувствую. В плечах. В волдыре, пульсирующем на мизинце ноги. И где-то в груди, вместе с блаженным ощущением покоя. Я знаю: сегодня, положив голову на подушку, усну счастливым.

Возможно, меня сожрут крысы, но счастливым до чертиков.

Она резко вдыхает, когда я провожу большим пальцем по ее щеке, смачивая его последними каплями дождя на ее коже. Она не выдыхает и следит, как я одним движением стираю тушь под ее правым глазом. Когда Куинси наконец расслабляется, теплый воздух касается моей ладони.

Я с радостью совершил немало грехов, но стал бы величайшим святым, лишь бы повторить это снова.