Помню, тогда она показалась мне весьма фривольной — определенно из тех шуток, что мужчины травят друг в друге компании, — и потому, сама не знаю почему, я почувствовала себя смелее и решила повторить ее. Мне казалось, эти мужчины сочтут меня забавной или интересной. Раньше меня никогда не считали ни забавной, ни интересной, и хотя в первые месяцы на побережье Новой Испании, когда я была странным маленьким существом, Эрик явно опекал меня больше, со временем он будто потерял ко мне интерес. Я надеялась, что если другие найдут меня занятной, то и он снова обратит на меня внимание.

И вот за ужином я открыла рот и рассказала ту шутку.

Офицеры пришли в восторг. Они были шокированы тем, что сорвалось с моих губ, но тем не менее рассмеялись. Несмотря на военное прошлое, в них чувствовалась непринужденность, с которой мне было комфортно, и я решила, что всё прошло на ура.

Но позже тем же вечером, вернувшись в нашу каюту, Эрик орал на меня до тех пор, пока его лицо не покраснело, а изо рта едва ли не пошла пена. Он кричал, что я опозорила его перед людьми. Что они подумают, будто у него распутная, неотесанная девица, которая никогда не сможет занять место при дворе. И неважно, что Эрик был лишь третьим в очереди на престол и вряд ли когда-либо стал бы королем, да и не хотел этого, — он посчитал, что я унизила его перед друзьями.

Когда я попыталась возразить и сказать, что им понравилось, раз они смеялись, он заявил, что они были обязаны смеяться из уважения к нему, а сама я вовсе не смешна, после чего ударил меня по лицу так сильно, что я отлетела с кровати, а в глазах заплясали искры. Это было первое проявление насилия после того, как мне отрезали язык, и я никак не ожидала столкнуться с ним от его руки.

Легко теперь, оглядываясь назад, говорить, что я не замечала тревожных звоночков. Но я замечала. Я была слишком молода, чтобы по-настоящему осознать их значение, ведь у меня не было представления об отношениях между мужчиной и женщиной, за исключением моих собственных родителей, которые относились друг к другу очень нежно и ласково (по большей части). И тем не менее я знала, что такое опасность, и чувствовала, когда что-то шло не так.

И я все равно осталась, потому что какая-то часть меня искренне верила, что я стану исключением и любовь решит все мои проблемы. Когда-то я была сиреной, что охотилась на людей. В собственных глазах монстром была я. Я и подумать не могла, что мужчины могут быть монстрами сами по себе — даже после того, как пропала моя мама.

Шло время, и я чувствовала себя все более и более загнанной в ловушку. Чем сильнее он бил меня, оскорблял, плевал в меня, издевался надо мной, тем упорнее я пыталась заставить нашу любовь работать. Я слишком многим пожертвовала ради него, я не могла просто все бросить и сделать так, чтобы все это оказалось напрасным. Я забивала голову самыми разными причинами, почему не могу уйти, включая страх остаться одной и нищей.

Причины были вескими. Остаться в одиночестве звучит не как смертный приговор, но запросто могло им стать. Жизнь с Эриком временами тоже казалась смертным приговором. В конце концов я оказалась меж двух огней — между знакомым злом и злом незнакомым.

И теперь, сейчас, я чувствую себя так, будто застряла между двумя дьяволами, и не знаю ни одного из них. Есть Рамзи, который заклеймил меня, объявил своей и пообещал защищать от всех, кроме себя самого. А есть моя жизнь сама по себе. Мир не стал добрее к женщинам, не стал проще. Даже если бы я решила пробираться обратно к королевскому двору, принцессой я бы уже не была. Они не стали бы моей семьей. Меня бы выбросили на улицу ни с чем. В мире монархии и политики нет места сантиментам. Тут либо кровь, либо ничего.

Именно поэтому временами я ловлю себя на зависти к Братству. Они все вместе, из самых разных слоев общества, связаны кровью, но совсем не так, как это важно для людей. Они создали собственную семью и позволяют друг другу быть теми, кем нужно. Рамзи, пока не решил занять мое место перед Нериссой, был тем клеем, что держал их всех вместе.

Я снова сажусь рядом с Седжем — мои заплетающиеся ноги слишком слабы, чтобы долго держаться на весу, — и тяжело вздыхаю, прислоняясь затылком к стене.

Каков же план у Рамзи? Он ведь один против целой команды нежити. Я знаю, что он существо сверхъестественное, часть этого Кровавого Братства, и может за себя постоять, но я не представляю, как ему справиться со всеми ними, особенно учитывая, что их невозможно убить.

И что будет после? Если Рамзи преуспеет и придет за нами? Я все еще связана и с кляпом во рту. Я буду полностью во его власти.

Мне ненавистна мысль о том, что где-то очень-очень глубоко внутри меня поднимается нервное предвкушение. Правда в том, что я буду волноваться куда сильнее, если у него ничего не выйдет.

БАХ!

Внезапно взрыв сотрясает лодку сверху, с потолка сыплется пыль. Мы с Седжем оба смотрим вверх как раз в тот момент, когда еще один взрыв гремит где-то в глубине судна.

Сверху доносятся крики и вопли, топот бегающих туда-сюда ног на палубе, а затем чей-то вопль, который становится все громче. Я успеваю взглянуть в иллюминатор ровно вовремя, чтобы увидеть, как пролетает мимо выброшенный за борт скелет.