— Хмм, — издает он кривую улыбку, а его глаза скользят по моему лицу. — Полагаю, тебе нужно время на раздумья. Впереди у нас долгий путь, так что времени предостаточно. И, чтобы ты знала, я в курсе, что Стерлинг держит курс на Акапулько. Даже без тебя в качестве товара они захотят придерживаться нашего привычного маршрута галионов. Как говорится, старые привычки умирают с трудом. Пройдет совсем немного времени, и я воссоединюсь со своим кораблем и командой. Что подводит меня к следующему вопросу…

Он отпускает мое лицо и подается ближе — до тех пор, пока перед глазами не остаются лишь его глаза цвета штормового моря. Я знаю, он говорил, что не обладает способностью подчинять меня, но мне всё равно хочется утонуть в его взгляде.

— Ты будешь хорошей девочкой? — шепчет он.

В ответ я злобно скалюсь.

— Потому что, если ты будешь хорошей девочкой, — продолжает он голосом, льющимся словно шелк, и его взгляд опускается на мои губы, отчего те начинают гореть, — тогда я освобожу тебя настолько, чтобы ты могла поесть. А после мы сможем обсудить мое маленькое предложение.

К черту твое предложение, думаю я. Но по правде говоря, я умираю от голода и жажды и больше всего на свете хочу, чтобы эту цепь наконец сняли с моего рта. Я делаю глубокий вдох носом и стараюсь смягчить черты лица, расслабляя плечи. Я пытаюсь подчиниться.

— Я знаю, как тебе тяжело, — произносит он, забираясь руками за мою голову к замку цепи. — Добровольно отдаваться мне и быть ласковой, когда ты такая свирепая маленькая бестия. В тебе столько гнева и ярости, и я знаю, как сильно тебе хочется выплеснуть их на меня. — Он наклоняется еще ближе, и мои веки трепещут и закрываются — интенсивность его взгляда становится почти невыносимой. — И не могу сказать, что виню тебя. Но я обещаю: если ты будешь хорошей, я позволю тебе выместить на мне все свои обиды. Если сыграешь честно и мило, после еды ты сможешь сделать мне больно. Если будешь хорошей. Ты будешь хорошей?

Я киваю как раз в тот момент, когда он расстегивает замок и металл покидает мой рот.

Я тихо скулю. Челюсть отчаянно ломит, когда я пытаюсь ее закрыть. Во рту пересохло, язык саднит, а зубы кажутся хрупкими, словно стекло.

— Начни с этого, — говорит он, залезая в карман куртки — кажется, она ему маловата и раньше принадлежала прежнему капитану. Он достает деревянную флягу с вырезанной на ней сиреной. — Воде на этом корабле я бы не доверял, но в капитанской каюте я отыскал бутылку рому.

Я готова на что угодно, лишь бы облегчить страдания иссушенного рта, поэтому хватаю ее связанными руками и запрокидываю голову, давая обжигающей жидкости стечь на язык.

Я тут же начинаю кашлять: алкоголь обжигает губы и горло, но приносит и мгновенное облегчение, замораживая боль изнутри. Я жадно прикладываюсь к фляге снова, чувствуя одновременно опьянение и спасительную влагу, пока не осушаю ее до дна.

— Впечатляет, — замечает он, а я отбрасываю флягу в сторону, переведя все внимание на припрятанную за его спиной еду.

— Рыба, — произношу я с трудом, охваченная таким голодом, что едва могу говорить. — Давай сюда. — Ром уже ударяет в голову, заставляя комнату качаться сильнее обычного.

Рамзи внимательно следит за мной, не сводя глаз, пока заводит руку за спину и протягивает мне тарелку.

Я тут же бросаюсь на нее, подхватывая связанными кистями рыбью голову и откусывая кусок. На вкус это как море, как настоящий дом, и я едва успеваю проглотить первую порцию, как набрасываюсь на остальное — мозги, кости, глаза и всё прочее.

Не успеваю я опомниться, как от рыбы ничего не остается, я вся испачкана едой, но голод утолен лишь отчасти. Мне нужно больше. Гораздо больше.

— Этого не должно было во мне возбудить, и тем не менее… — комментирует Рамзи, и его кадык тяжело ходит вверх-вниз.

Если он возбужден, возможно, его реакция сейчас притупилась.

Я пользуюсь моментом для атаки, но не успеваю и мускулом дергнуть, чтобы броситься на него с разинутым ртом — мои зубы мгновенно заостряются, — как он выбрасывает руку и хватает меня за горло, перекрывая воздух.

— Играй по правилам, — предупреждает он, и его хватка становится болезненно-жесткой, когда он прижимает меня к стене.

Мне удается чуть сдвинуть шею и плюнуть ему прямо в лицо.

Моя слюна попадает ему на лоб, и в ней застревает крошечный кусочек рыбьей кости.

Он издает глухой звук и поднимает свободную руку, чтобы вытереть ее.

— Сделай это снова, — шепчет он, а в его глазах пляшут темные искры. — Только теперь мне в рот, пожалуйста. — Он приоткрывает губы, показывая язык, явно желая этого.

Проклятье. Все неотесанное и отталкивающее во мне ему каким-то образом нравится.

Он закрывает рот и ухмыляется.

— Ладно. Просто знай, что однажды я верну этот должок.

Затем он наклоняется и поднимает с пола злосчастную цепь.

— Нет! — кричу я, но он начинает сжимать мое горло еще сильнее, так что воздуха почти не остается. — Пожалуйста, только не это.

— Ты сама напросилась, — отзывается он, позвякивая цепью в руке. — Я не могу рисковать тем, что ты откусишь мне лицо.