Я качаю головой, снова опуская взгляд на Дафну. Привычный розоватый румянец на ее щеках уже увядает.

Она угасает.

Может, она умерла еще до того, как я ее коснулась.

Кажется, я никогда раньше не видела, как умирают люди. Даже когда мать приводила в глубины Лимоноса моряков на съедение, к тому моменту, как они оказывались у нас, они были мертвы уже давно.

Но Дафна… она была мне скорее матерью, чем просто служанкой. Единственным другом за все эти десять лет.

Я не могу ее потерять. Если я потеряю ее, я лишусь последней светлой вещи, что была у меня в этой наземной жизни, и теперь я проклинаю себя за то, что ни разу не сказала ей об этом. Проклинаю за то, что не открыла ей правду о себе. Может, она бы и не поверила, что я когда-то была сиреной, а может, и поверила бы, но мне так хотелось бы, чтобы хоть кто-то знал мой секрет — кто-то, кому я доверяю.

Теперь я действительно одна.

— Я не могу бросить ее, Эрик, — говорю я, чувствуя, как слезы обжигают глаза. — Не могу.

— Тогда ты сама по себе, — бросает он, шатаясь, выходит из каюты и скрывается в лабиринте корабля.

Вокруг царит безумие. Сверху и снизу доносятся крики, вопли, звуки пальбы — теперь к пушкам добавились мушкеты и ружья с верхней палубы, а орудия на нашем этаже грохочут снова и снова. Вокруг клубится дым, палитрой гари и смолы ест глаза, и хотя корабль перестал так яростно крениться, он по-прежнему содрогается от каждого пушечного залпа.

И тем не менее весь мой мир сузился до одной-единственной вещи: моя фрейлина.

Мертва.

Эрик ушел, но оставить ее вот так кажется страшным, непростительным предательством. Я еще не до конца осознаю, что значит смерть. Я не понимаю, как она могла просто перестать существовать.

Но она не шевелится. Она не дышит.

Ее больше нет.

И если Эрику удастся бежать, а мне — нет, я буду жалеть об этом до конца своих дней. Дафна хотела бы, чтобы я хотя бы попыталась.

Требуется немало времени, чтобы заставить себя сделать хоть что-то. Я словно прикована к полу. Минуты тянутся бесконечной чередой, а я задерживаю дыхание, надеясь, молясь, умоляя ее открыть глаза и вернуться к жизни. А вдруг я уйду, а она очнется? Вдруг я могла ее спасти, но не сделала этого? Как я могу просто бросить ее здесь?

Но чуда не происходит.

Тогда я наклоняюсь, закрываю ей рот и прижимаюсь губами к ее губам, следуя обычаю Лимоноса, и, со слезами, струящимися по лицу, неуверенно поднимаюсь на ноги. У сирен есть способность возвращать к жизни своим поцелуем, и хотя я никогда не видела, чтобы кто-то проделывал это на практике, старейшины поговаривали, будто поцелуй сирены способен вернуть с того света даже захлебнувшегося матроса.

Но Дафна остается мертва.

И мне приходится бежать. Наверное, я потеряла слишком много времени, но ни единую секунду из этих прощальных мгновений с Дафной нельзя назвать пустой тратой.

Я поворачиваюсь и вываливаюсь из каюты в пелену дыма, застилающую орудийную палубу. Кажется, здесь сейчас пусто, канониры умолкли. На ощупь отыскав лестницу, я поднимаюсь на второй ярус в поисках выхода наружу, как вдруг кто-то грубо вцепляется мне в локти.

— Куда это ты собралась, шлюха? — высокий лысый мужчина с телосложением медведя крепко держит меня. От него разит пивом и медью. — Решила улизнуть во время небольшой заварушки, а?

— Пусти меня! — рычу я, пытаясь вырваться, но всё бесполезно. Его пальцы впиваются в кожу так сильно, что царапают ее до крови. Я стискиваю зубы.

— Нет уж, этого я делать не стану. Давай-ка прогуляемся, м?

— Стерлинг! — доносится чей-то окрик сверху. — Не оставляй пост!

— Ветер в парусах! — отзывается Стерлинг во всю глотку. — Не видишь разве, что вражеский корабль вот-вот окажется в нашей тени?

Затем он тащит меня вверх по лестнице на верхнюю палубу, и после стольких часов в темноте солнце слепит так сильно, что я едва могу что-то разглядеть. К тому моменту, как глаза привыкают к свету, я ожидаю увидеть на палубе кровавую бойню и хаос.

Но вместо этого предстает совсем другая картина.

Вражеский корабль далеко позади — так далеко, что даже флаг невозможно разобрать. Они не отступают, но «Ночной ветер» вдруг прибавляет несколько узлов скорости, оставляя их далеко в кильватере, отчего мое сердце падает еще ниже, чем было.

А вся команда «Ночного ветра» замерла в полном оцеплении.

Все взгляды прикованы к Эрику: он обнимает за плечи того самого мальчика, что приносил нам воду и хлеб, и приставляет к его виску свайку3. Рука принца дрожит — несомненно, из-за боли в поврежденном плече, — но выглядит он так, будто готов прикончить ребенка в любую секунду.

— Дайте мне шлюпку! — усмехается Эрик. — Или я вобью эту железяку прямо в мозги этому мальчишке.